Книга мертвых - Валерий Георгиевич Шарапов

class="p1">Дальше, уже в моем кабинете, все пошло по обычному сценарию. Сперва у Маши была настороженность: «С чего взяли, что с Калюжным я знакома настолько близко? Ну так, видела его пару раз». Но эта стадия виляния хвостом продлилась недолго.

Потом пошли бурные женские эмоции: «Да, общались. Да, близко. Полюбила парня я. Голову морочил. Понимала, что трудно с ним будет. У него такая стервозная и высокомерная мать, прямо Салтычиха, ей бы крестьян на конюшне пороть. А Лева… Сколько раз хотела уйти от него. И не могла… Тянуло. Любовь зла».

В общем, высокие чувства, сопли, страсти — это было нам совсем не интересно. Но перебивать ее не стоило — в потоке слов пробивалась факты и фактики.

Да и за ней наблюдать было любопытно. Вроде и убедительно страдает, но как-то на публику — глаза остаются холодными и оценивающими. Тоже актриса.

Отвечала на вопросы бойко и стойко. У Льва был какой-то кружок? Ну был, ну и что! Чем они там занимались — ей совершенно все равно. Он пытался донести до нее какие-то свои взгляды, на что-то агитировать и, видя скуку в ее глазах, злился, иногда даже оскорблял, называл равнодушной дурой, которой на все плевать, но оставлял в покое. Отношения у них были не слишком гладкие, а то и шероховатые. Пару раз они расставались навсегда.

— Это его мать подзуживала… Она все мечтала нас рассорить. А он ко мне возвращался.

— И вы прощали?

— Конечно. Куда бы он от меня делся, — хищно оскалилась Маша.

— Ну да, — участливо произнес Добрынин. — Перспективен. Квартира. Зарплата. Будущее положение. Кто же такое упустит.

— Да, — вызывающе бросила Афонина. — Я имею право на кусочек, пусть небольшой, благополучия! И я готова за него биться. Хоть до крови… Мою деревню сожгли фашисты. Младшего брата угнали в Германию. Старших взял Сталинград. Других забрал послевоенный голод. Спасибо тетке, светлая ей память, привезла в Москву, пристроила на «железку». И я зубами буду грызть, чтобы такого больше не было в моей жизни. Чтобы было все в достатке. — Она сжала крепкий кулачок, показывая, как готова зажать в него и окружающих, и саму судьбу.

Потом вздрогнула, опасливо покосилась на нас, расплывающихся в понимающих улыбках. Поняла, что наговорила лишнего — и где! В МГБ! Аж губу прикусила, кляня себя за дурость.

А мне подумалось, что какой бы ни был психопат и манипулятор журналист, но эта девочка рано или поздно из него веревки стала бы вить. И никуда бы он не делся. Вот есть люди, которым это дано. И Маша, на мой искушенный взгляд, относилась именно к таким. И мамашу его бы со временем на место поставила. И заставила бы мужа карьеру делать в советской печати, если бы тот не наделал глупостей со своими «Истинными коммунистами» и не сошел бы с ума на этой почве.

— А почему вы его мать спекулянткой книгами называли? — как бы невзначай полюбопытствовал я.

Откуда мы знаем, кого и как она называла, понятное дело, не уточнил — пусть думает, что хочет.

— Да потому что у Левы дед всю жизнь книги собирал! А дочка его библиотеку во время войны и в первые послевоенные годы нещадно спустила! — вскипела Маша.

— Так голодно было, — заметил Добрынин.

— Да ей не столько хлеб, сколько драгоценности и шмотки нужны. Салтычиха!

— И что, совсем дедовских книг у Левы не осталось?

— Что-то осталось. Он же библиофил. Как редкую книгу заметит — бешеным становился. От деда передалось. А с той книгой так совсем разум потерял.

— Что за книга?

— Да какой-то Полесский. Что-то там про какой-то союз.

— Читали?

— Да что вы. Там какая-то ерунда. Лева говорил, что про советских декабристов. Даже в руки не брала. А он с ней носился. А потом этот появился, книголюб. Тоже в ту книгу вцепился.

Ага, значит, она видела того типа, о котором упоминала Надежда Калюжная.

— Что он из себя представлял? — спросил я.

— Он… Ну внешне такой буржуй, холеный, повадки такие барские, хоть их и скрывает. Интересный мужчина… Но…

— Что «но»?

— Он страшный. Ну, знаете, он будто сам никто, человек без свойств и характера, и может нацепить любую маску. А надо — так и бритвой полоснет, и в реку сбросит. Очки темные. А за ними — глаза разноцветные. И взгляд такой… Я такой взгляд только у фашистов помню. Когда они нашу деревню жгли.

— Где сейчас книга?

— Да я откуда знаю! Левчик ее то прятал, то перепрятывал. Он… Он такой дурак… — Она всхлипнула.

Ничего вразумительного больше мы от нее не добились.

— Вспомните что-то или возникнут новые обстоятельства — звоните в любое время. — Я протянул заранее подготовленную бумажку с номерами телефонов — моим и Добрынина.

— Обязательно… Обязательно… — Маша закивала радостно — похоже, не рассчитывала так быстро и легко отделаться от нас.

— Провожу вас, — сказал я, поднимаясь из-за стола. — Без меня не выпустят.

— Ну да. Впускаете, но не выпускаете, — на миг вскипела в ней ее хваленая стервозность.

— Кого как, — многозначительно произнес я, окидывая ее оценивающим взором, и она зябко поежилась, в очередной раз проклиная себя за длинный язык, над которым порой не властна.

Вывел я ее через главный вход. Спустился по гранитным ступеням. Ледяной ветер ударил, пробираясь под пиджак, — вот черт, надо было пальто накинуть, а то простыну, когда дел невпроворот.

Но распрощаться я с ней был просто обязан. На ступеньках, пожимая руку — чтобы видно было тем, кто наблюдал за мной и ждал условного знака.

Как это называется? Передача объекта под наблюдение.

Когда вернулся в кабинет, Добрынин задумчиво произнес:

— Мне одному кажется, что она что-то недоговаривает?

— Недоговаривает, — согласился я.

— Тогда чего мы ее отпустили?

— Всегда успеем в камеру посадить. Пусть ее наружка несколько дней поводит.

— Ты что, успел наружку выписать?

— Успел. Пробил с трудом — она вся по делу врачей пашет. Но пробил. Сейчас и передал им.

— Ну ты даешь, — с долей обиды произнес Добрынин. — И не предупредил ведь.

— Вот теперь ты все знаешь.

— Да уж далеко не все…

Глава 25

Я расслабленно слушал по радио утренние новости. Они шуршали, как легкий ветер за окном, и почему-то умиротворяли, даже если и были не слишком веселыми.

«Каста господ». Недобитые гитлеровцы восстанавливают вермахт в Западной Германии…

Правительственный кризис во Франции. Формирование правительства поручено деголевцу Сустелю…

Центральному театру кукол — двадцать лет…

Меня вернул с небес на землю звонок внутреннего телефона.

— Пойдем на доклад, — со вздохом