Книга мертвых - Валерий Георгиевич Шарапов

Я положил папку обратно в сейф и извлек пухлый том присланного из Поволжья дела агентурного сопровождения. Там было гораздо больше любопытного. Вон справка по агентурному наблюдению за гражданином Полесским, членом ВКП (Б), ответственным партийным сотрудником.

Как я понял, из Москвы было специальное поручение по его поводу — наблюдать, фиксировать, но не трогать ни в коем случае и никаких вопросов не задавать.

Отчеты об оперативном освещении его бурной деятельности были забавны. Руководил он наглядной агитацией, лично на митингах и собраниях постоянно выступал перед трудящимися, пламенно донося идеи партии и правительства и не отклоняясь ни на миллиметр от генеральной линии. Опытный агитатор, отлично знающий, что можно, а что нельзя говорить.

Самое интересное начиналось, когда он читал в порядке просвещения масс лекции о будущем мироустройстве. Тут у него тормоза слетали, и он разгонялся вовсю.

Выписки из агентурных сообщений.

«Унижал пролетариат. Обозвал трудящихся муравьями, которые должны работать с утра до ночи и ничего не иметь».

«Занимался антикоммунистической пропагандой. Говорил, что у человека в коммунизме мозгов не будет, а будет на всех один большой мозг. И этого достаточно».

«Вел поповскую пропаганду. Говорил, ему какой-то контрик Федоров обещал, что в будущем будут воскрешать всех, в том числе представителей эксплуататорских классов».

М-да, не ту аудиторию он находил. Куда им до идей муравьиного коммунизма? Именно его Полесский считал пиком развития цивилизации, где каждая букашка на своем месте, после чего воцарится единое сознание, в которое сольются миллиарды индивидуальных сознаний.

Помимо всего прочего, он курировал издательство и прессу. Надавив всем авторитетом и административными полномочиями, буквально в считаные дни, избежав большинства необходимых процедур, вроде редактуры, корректуры и утверждения в партийных органах, протолкнул свою книгу к изданию. Можно считать, что она издавалась полуподпольно. Он будто пустился во все тяжкие, потому что такие фокусы могли и не сойти с рук, особенно если текст признали бы идеологически вредным. А что в итоге? Все, кто издавал и читал книгу, погибли.

Теракты в Древоградске. Снова погрузился в материалы о трагедии. И все более сомнительным выглядело итоговое заключение о причастности банды Батьки Агафона. Что-то было другое, куда хуже.

Наткнулся на выписку из агентурного сообщения агента Ивера — и кто такие ветхозаветные псевдонимы дает? Вот он разошелся! Писал, что существует всепланетное глобальное тайное правительство и Полесский являлся его эмиссаром, раскидывал сети на всю страну, чтобы сделать советских людей рабами мирового капитала. Об этом он подготовил манифест в художественной форме. Тираж его и был уничтожен при пожаре.

Представляю, как вытянулись физиономии моих коллег, прочитавших это. Ну резолюция понятная: «агент попал в плен безудержных фантазий и ложных выводов».

Что за выводы? Какие-то основания должны быть, чтобы писать такое? Создалось ощущение, что агент что-то нащупал. Настолько дикое, что не укладывалось ни в какие рамки…

Домой я так и не попал. Прикорнул на страшно неудобном, узком кожаном диване в углу, собственными боками ощутив все его пружины. Ладно, не впервой.

Утром я понес начальнику на утверждение шифротелеграмму.

— Расшифровка личности агента Ивера, — прочитал он. — Ты с ума сошел? Когда он агентом был! Почти четверть века назад. Ворошить такое далекое прошлое…

— Все настоящее происходит из прошлого, — с умным видом протянул я. — Там и истоки. Там и следы.

— Вот целый отдел мыслителей набрал! А дело делать не можете, только о времени и пространствах рассуждать… У кого подпишу такое? Генерал Вострецов в отъезде.

— У исполняющего обязанности.

— Там такой исполняющий… — Беляков махнул устало рукой. — Попробую…

Вечером шифротелеграмма ушла адресатам. Они наверняка удивятся. Тоже ведь не понимают того, что время не так важно. Важны события и причинно-следственные связи. А что двадцать пять лет прошло… Да хоть сто!..

Глава 24

Какой был первый кинофильм в мире? Правильно, «Прибытие поезда» братьев Люмьер. Сюжетом он не блистал — там просто прибывал поезд на перрон, в дыму и пару. И от реалистичности происходящего на экране люди падали в обморок и бежали в панике из зала.

Вот и сейчас мне вспомнилось это бессмертное творение. В пару и со свистом на платформу прибывал скорый поезд из Кисловодска, который тащил натужный работяга-паровоз.

Добрынин посмотрел на часы и укоризненно произнес:

— На полчаса задержался!

— Расслабились железнодорожники, — хмыкнул я.

Поезд застыл, и началась привычная перронная суета. Толпятся встречающие и носильщики. С лязгом открываются двери вагонов и падают железные лестницы. Спускаются первыми проводницы — ладные, в форменных полувоенных шинелях с погонами.

— Вон она, красавица! Третий вагон. Купированный, все дела! — радостно отметил Добрынин.

У вагона стояла ладная молоденькая проводница и дежурно улыбалась на пассажирские «спасибо» и «до свиданья». Симпатичная, курносая, хотя и не красавица, и очень строгая. Мария Афонина, дама сердца студента-журналиста Калюжного.

Отлично, мы за нее уцепились. Теперь никуда не денется.

Она нырнула в служебные помещения Павелецкого вокзала. Полчаса пропадала там, сдавая смену и получая ценные указания. Вышла оттуда в сопровождении подружек — те тоже были в железнодорожной форме. Распрощалась с ними на вокзальной площади.

Сегодня светло, солнце сияло, а вот морозец подмораживал. Маша подставляла лицо солнечным лучам. Улыбалась довольно. И никак не походила на скорбящую девицу, недавно потерявшую возлюбленного.

Да, не слишком отзывчивыми женщинами себя окружал Лев Калюжный. Мамаше на его гибель плевать. Девушка тоже не шибко скорбит. Впрочем, заслужил. Сам был таким же.

Когда Маша приближалась к трамвайной остановке, к ней подошел Добрынин и доброжелательно улыбнулся.

— Мария Афонина?

Та посмотрела на него с опаской и вместе с тем с видимым интересом — все же атлет-осназовец был статен и сильно походил на одного известного артиста, игравшего героев-любовников.

— Да, это я.

— Майор Добрынин, МГБ. Вам придется пройти со мной.

— Почему? — Маша встряхнулась, отгоняя морок, и в голосе не испуг даже зазвучал, а злое недоумение. — Я ничего не делала.

— Ну, думаю, вы уже догадались. Мы хотим поговорить с вами о Льве Калюжном.

Маша сразу как-то съежилась и сбивчиво произнесла:

— Но я сейчас не могу. Я только после рейса. У меня дела!

— К чему это все? Вы же советский человек. И главное ваше дело — содействие нашему советскому государству. Или что-то не так говорю?

— Так, — злость в ее голосе стала сильнее. — Покажите еще раз удостоверение.

Внимательно осмотрев его, девушка кивнула:

— Хорошо. Уговорили.

— Попрошу в лимузин, — Добрынин галантно указал на машину, за рулем которой терпеливо ждал я.