Книга мертвых - Валерий Георгиевич Шарапов

Из командировки генерал прибыл раздраженный и энергичный, с неутолимой жаждой разносов и жертв. Перво-наперво потребовал меня и полковника на отчет. Слушал хмуро. Песочил долго, упорно, со вкусом. И все громыхал:

— Книга! Это шифр! Чтобы нашли!

При этом въедливо влезал в детали, давал советы — иногда толковые, но чаще — совсем наоборот. Я в эти игры с руководством всю жизнь играю. И примерно представляю, что можно говорить на подобных совещаниях, а что лучше утаить. На этот раз старался утаить я по максимуму. Не нравились мне движения вокруг этого дела, было в них что-то нездоровое и подозрительное. И в таких случаях неплохо иметь козыри в рукаве.

— Замкнуло его на этой книге, — пробормотал я, оставив начальственный кабинет и руководящий разнос за спиной.

— Есть немного, — кивнул с усмешкой Беляков. — Но ты ее найди, Ваня. Иначе с нас не слезут. Если Вострецова замкнуло, то просто так не разомкнет.

Книга, журналист, букинист. Какая-то безумная карусель. Все кружится, мелькает, а зацепиться не за что.

Кабинет меня встретил звоном разрывающегося от избытка чувств городского телефона. Звонили долго и настырно. Я взял трубку, дежурно представившись:

— Шипов у аппарата.

Звучит официально, строго, сразу намек — тут серьезное учреждение, абы кого не привечают. В ответ услышал совсем уж панибратский и легкомысленный голос:

— Иван Пантелеевич! Ты ли это?

— Я ли это, — хмыкнул в ответ. Есть люди, на которых бесполезно злиться.

— Битый час на телефоне вишу. Легче на Камчатку дозвониться.

— Ну так мы работаем. В поле, а не за письменным столом. Не то что некоторые, — уколол я.

Звонил мой дорогой профессор-филолог. И это было хорошо. Просто так он не звонит — бережет и свое, и чужое время, а праздно потрепаться у него есть с кем и без меня. Значит, имеет что сказать.

И он меня не разочаровал.

— Навел тут справки среди наших вольнодумцев, — растягивая слова, лениво произнес профессор. — Знаешь, что интересно. Этого самого Льва Калюжного кто-то хорошо тянул вверх. Отсюда статьи в центральной прессе у простого студента. Признание.

— Может, просто заметили в печатных органах подающее надежду золотое перо?

— Талантов много, а золотых перьев вообще не счесть — на стаю жар-птиц хватит. Может, это не радели за талант. Может, ставили фигуру на нужную клетку, — произнес он многозначительно — все же наши чекистские игры заразны и практически у всех вызывают интерес, а то и желание поучаствовать. Вот и профессор заговорщически шепчет об играх спецслужб, намекает, соучаствует.

— И кто этот благодетель?

— Не знаю. Уверен, не слишком высокого полета птица. Но влиятельный. Знаешь, есть такие незаметные фигуры, к которым прислушиваются. Которые всех опутывают паутиной связей и скачут по этой паутине, как пауки, высасывая кровь в виде различных выгод из попавшихся мошек. Они всегда при деньгах, привилегиях и благах, но только не при должностях.

— Прям какая-то масонская иерархия, — хмыкнул я.

— Да обычная иерархия. Свойственная всем ячейкам общества. И всем социальным слоям.

— Узнаешь, кто этот паук?

— Гарантий нет. Но усилия приложу.

— Только на рожон не лезь… Дело опасное. Уже не один человек голову сложил.

— Ты меня не пугай, — помедлив секунду, запальчиво воскликнул профессор. — Я пуганый. Меня бандеровцы четвертовать хотели, не мне каких-то бумажных крыс и плюшевых философов бояться.

— Тут крысы повесомее и злее.

— А, разберемся. Жди сообщений. — Он положил трубку.

Информация заставляет задуматься. Дергает за ниточки кто-то, кто не хочет светиться. И привечает именно Калюжного, который, в свою очередь, создает антисоветскую ячейку. Совпадение?

А может, этот тайный благодетель Калюжного не просто паук, который дергает за паутину для выгоды или удовольствия. А что, если он — куратор от одной из иностранных разведывательных структур? Сейчас их много против нас работает. Вон даже израильская разведка появилась.

Какая цель всего этого? Зачем чьей-то разведке организация «Истинные коммунисты», которая, понятно же, долго не прожила бы ни при каких условиях? А черт его знает. Вражьи происки — они могут быть самые различные, от умных и стратегически оправданных до тупых и сиюминутных. Но какой-то план у них должен был быть. Ведь если есть куратор, то после изобличения «истинных коммунистов» ниточка могла бы и к нему протянуться. Или с самого начала было запланировано физическое уничтожение и Калюжного, и всей ячейки? И опять — зачем?

Господи, так и голову сломать можно. А она у меня одна. И, кстати, не самая умная. Ее поберечь надо. И отвлечься от навязчивых вопросов и мыслей.

Хотя это бесполезно. По себе знаю — ночью буду просыпаться от этих вопросов. И звереть, что ответы ускользают куда-то в полутьму, а затем и в полную темноту. Но я еще одно знал наверняка — я найду эти ответы. Всегда находил, и сейчас нет причин менять это правило.

Вот только профессор, друг мой. Напрягись. Найди мне этого мецената. А дальше уже дело за мной…

Глава 26

— Внимание, внимание, говорит Германия. Сегодня под мостом поймали Гитлера с хвостом! — слышался звонкий мальчишеский голос.

Между бараками носились мальчишки в возрасте от восьми до двенадцати лет с самодельными игрушечными деревянными автоматами, играя в наших и фашистов. Любимая игра послевоенного поколения, и, думаю, останется таковой еще надолго. Поколения приходят и уходят, а войны остаются.

Процесс игры они разбавляли культурными отступлениями, как правило, стихотворного плана, иногда ругательными.

Наконец один пацан прижал к стене троих противников, целясь в них из деревянного автомата, заорал что есть мочи:

— Попались! Руки вверх! Вы пленные!

— Ух, морда фашистская, — пробурчал один из пацанов.

И «морда фашистская» изрек:

— Здрассьте, дети, я ваш папа. Я работаю в гестапо. Я с детей снимаю шкуру и сдаю в макулатуру.

Я как раз проходил мимо. И такая злость на меня нахлынула. Это что за стишки такие у подрастающего поколения? Ну да, дворовый фольклор — вроде и смешно, и терпко, и смело. Но вот только я видел это в реальности — и гестапо, и как с детей и взрослых сдирали шкуры, как из человеческой кожи делали портсигары. Я все это видел. И это во мне незаживающая рана, которая может открыться в любой миг — от неловкого воспоминания, от неосторожного слова.

Без особых сомнений я шагнул к мальчишке и крепко взял за ухо:

— Ах ты, шкет! Ты чего тут горланишь?

— А что? — Мальчишка попытался вырваться, но это как бороться с кузнечным прессом, и он пошел в моральное наступление: — А чего руки распускаете?! А