Инженер смерти - Валерий Георгиевич Шарапов

— Узнаешь?

Аркадий посмотрел. Приказ. Подделанная подпись Пинчука.

— Узнаю.

Пинчук уперся обеими руками в стол, посмотрел Аркадию в глаза.

— Если бы я не знал тебя десять лет, — сказал он тихо, — если бы не знал, что ты честный человек, преданный службе, то уже сейчас бы надел на тебя наручники. Понял?

Пинчук взял приказ, разорвал на мелкие кусочки. Бросил в урну.

— Считай, что этого не было. Никто, кроме нас, не должен знать, что ты подделал мою подпись. Составишь липовый рапорт о хищении оружия по пути на баллистическую экспертизу. Я подпишу. Но если хоть слово просочится — я тебя не спасу. Понял?

— Понял, товарищ полковник.

Пинчук сел обратно, потер лицо ладонями:

— Что теперь делать будешь?

— Я заварил эту кашу, — сказал Аркадий. — Я и исправлю.

Пинчук горько усмехнулся:

— Исправлять ты будешь последствия, Никитин. Я не верю, что мы сможем предотвратить то, что они задумали. Семь автоматов ППШ. Это не игрушки. Это серьезное оружие. Надо хотя бы предугадать, куда они нанесут удар. Сберкассу? Склад? Милицейский патруль?

Аркадий молчал.

— Работай, — сказал Пинчук устало. — Думай. Найди хоть что-нибудь.

Аркадий встал:

— Разрешите идти?

Пинчук разрешил. Аркадий повернулся к двери.

— Никитин, — окликнул его Пинчук по своей давней привычке.

Аркадий остановился, обернулся.

Пинчук смотрел на него, и в глазах его было что-то, чего Аркадий не замечал раньше. Усталость? Понимание?

— Не думай, что я такой жестокий, бездушный чурбан, который бы никак не отреагировал на гибель мальчика, лишь бы оружие было целым и под замком, — сказал он тихо. — Я сам понимаю, что бывают случаи, когда за жизнь ребенка приходится платить. И не торговаться.

— Спасибо, товарищ полковник, — признательно произнес Аркадий.

Он вышел из кабинета, прикрыл дверь. Пинчук не чурбан. Он тоже делал свою работу. Как и Аркадий — свою.

Только теперь им обоим придется расхлебывать последствия.

Глава 28. Правда об отце

Детский дом стоял на краю парка, трехэтажное здание с облупившейся желтой штукатуркой. Во дворе — игровая площадка, качели, песочница, деревянная горка. Федя сидел на качелях, раскачивался медленно, глядя в землю.

Аркадий подошел, присел рядом на корточки:

— Федя, помнишь меня?

— Помню, — глухо ответил мальчик, не поднимая глаз.

— Можно тебя кое о чем спросить? Это важно. Поможешь?

— Угу.

— Расскажи, как все было. С самого начала.

Федя перестал раскачиваться, посмотрел на Аркадия.

— Там был дядька, — сказал он тихо. — Высокий, худой. Подошел ко мне после спектакля. Сказал, что мой папа жив.

— Я так и думал, что тебе так скажут. А что еще?

— Что папа без ног. Что не может прийти. И что мы сейчас пойдем к нему.

— А потом?

— Мы шли. Потом свернули в какой-то закоулок. Там дядька достал большую шапку. Теплую, зимнюю. Надел на меня, надвинул на глаза. Сказал, что никто не должен знать, где живет папа.

— И ты не видел, куда он тебя дальше повел?

— Не-а. Ничего не видел. Только шел. Он меня куда-то завел. Там пахло… — Федя сморщил нос. — Кошачьей мочой. Гадко так. И мы стали спускаться вниз. По лестнице. Дядька сказал: «Сядь на корточки и ползи вперед». Я полз. Потом он опять взял меня за руку, и мы снова шли. Под ногами были камни. Я боялся споткнуться. И что-то гудело. Громко. И было жарко. Очень жарко.

Аркадий слушал, не перебивая.

— Потом раздался скрип, — продолжил Федя. — Это дядька открыл дверь, завел меня внутрь, захлопнул. Сказал, можно снять шапку. Я снял. Такая маленькая комнатка. Как кладовка. Там был топчан, на стенах большие ржавые трубы. С одной капала вода. В углу стол, на нем чашки и банка с окурками. Дядька сказал: «Сиди здесь и молчи. А то отца никогда не увидишь». И ушел. Закрыл дверь.

— И целых пять дней никто не приходил?

— Не-е, что вы! Этот худой приходил каждый день. А когда его не было, я спал, иногда плакал, стучался. А худой принес ведро, куда можно пописать, ну и… Еще принес воды, хлеба и колбасы. Сказал, что отец едет издалека, его везут. Но я уже не верил.

— А вчера?

— Вчера совсем рано он пришел, снова надел на меня эту дурацкую шапку. Я слышал еще один голос. Злой такой, грубый. Они взяли меня за руки, повели. Потом ехали на грузовике. В кузове. Меня кидало, я ударился о борт плечом. Больно. Они с двух сторон стали меня держать. Потом отвели куда-то, закрыли в какой-то тесной будке. Сказали стоять и не шевелиться. А потом открылась дверь, был яркий свет. И я увидел вас.

Аркадий помолчал.

— Федя, попробуй вспомнить ту комнату. Где ты сидел. Опиши ее подробно. Все, что помнишь.

Федя нахмурился, задумался.

— Там было темно. Одна лампочка горела. Топчан у стены. Трубы большие, ржавые. Вода капала — кап-кап-кап. Стол деревянный, весь в пятнах. На нем чашки грязные. Банка с окурками…

Федя посмотрел на Никитина снизу вверх:

— А папу мне никогда не найдут?

Аркадий положил руку на плечо мальчика:

— Твой папа погиб на войне, Федя. Он был героем. Он не вернется. Прости.

Федя отвернулся, чтобы никто не увидел его слез.

Аркадий встал, пошел к выходу.

Подвал с трубами и капающей водой. Где такое может быть? Котельная? Подвал дома? Техническое помещение?

Он шел по двору детского дома и мысленно пытался сложить что-то конкретное из тех смутных фрагментов, которые вращались в его сознании.

Глава 29. Хорошие поэты в кустах не валяются

Вася Каблуков тащил на плече мешок с макулатурой. Двенадцать лет, худенький, со сбившимся набок пионерским галстуком. Мешок был тяжелый, лямка врезалась в плечо, но Вася упрямо шел вперед. Пионерская дружина поставила ему задание собрать пять килограммов. Четыре килограмма уже точно было. С утра он обошел все дворы, все мусорки. Но этого было мало. Надо еще.

Он добрел до железной ограды. За ней росли заросли малины и крапивы, а дальше стоял дом — красивый, двухэтажный, кирпичный. Современный. Значит, не печами топят, газеты не жгут. Наверняка тут полно макулатуры.

Вася толкнул калитку, зашел. Прошел вдоль забора, оглядываясь. Вдруг увидел в кустах малины что-то коричневое. Книга!

Он опустил мешок, нагнулся, вытащил книгу. Толстая, тяжелая. Полтора кило точно. Вот это улов!

Посмотрел на обложку. Буквы странные, непонятные, но прочитать можно: «Goethe». Немецкая, значит. Фашистская. Ее в первую очередь на макулатуру надо!

Вася сунул книгу в мешок, закинул его на плечо, пошел