Макарка-душегуб: Роман из петербургской жизни - Николай Николаевич Животов

рана, и ничего больше; никаких признаков борьбы или насилия! Определить сумму или размеры грабежа было невозможно за отсутствием владельца квартиры, но, по отзыву банкира, хранившего суммы графа Самбери, покойный Антон только что получил тридцать тысяч для производства разных платежей и расходов. Эти деньги, бывшие частью в банковских билетах, исчезли бесследно вместе с бриллиантами и драгоценностями, хранившимися в ящиках письменного стола.

Рассказывая об этом зверском убийстве, газеты прибавляли, что метрдотель Игнатий Левенсон разыскивается судебным следователем и вся полиция поставлена на ноги.

На самом деле «разыскивать» Левенсона вовсе не приходилось. Он явился на другой день утром и был поражен происшедшим. Его искренность не подлежала никакому сомнению; каждый час своей отлучки, где был и что делал, он доказал рядом свидетельских показаний; при обыске у него не нашли даже тени или намека на прикосновенность к убийству. Но самым веским аргументом в пользу его невинности являлась обстановка совершения преступления. Смертельный удар камердинеру, взломы замков – все указывало на опытные руки старых громил и душегубов. Только настоящий, заправский разбойник может так верно рассчитать удар и так сильно, безошибочно его нанести. Одни громилы умеет так искусно «выковыривать» замки, почти не повреждая самих ящиков комодов или столов. Наконец, положение трупа, отсутствие каких-либо следов, удобное время и прочее. Дознание было поручено опытнейшему следователю, который сейчас же решил, что Игнатий тут ни при чем, а убийц надо искать среди громил Горячего поля или Вяземской лавры. Но как искать? Опросили всех жильцов дома. Никто не видал вечером подозрительных личностей. Только младший дворник заметил какого-то оборванца, выходившего из ворот.

Переспросили всех кухарок, прислугу, служащих, жильцов.

– Какого-то оборванца и я видела на дворе, – произнесла прачка Марья, – только в окно не разглядела.

Графу Самбери дали телеграмму, и он приехал в Петербург через несколько дней. При подробном осмотре всех взломов оказалось, что, кроме тридцати тысяч, только что полученных убитым камердинером, исчезло до ста футляров с драгоценными вещами на сумму около двадцати пяти тысяч. Граф не мог дать никаких нитей к раскрытию убийства.

– Не было ли у камердинера каких-нибудь знакомых, приятелей? Не пил ли он?

– Право, не умею вам сказать.

– Не подозреваете ли вы кого-нибудь из своей бывшей прислуги? Не увольняли ли вы кого-нибудь перед отъездом?

– И того не могу вам сказать. Эти сведения вы можете получить у моих служащих.

– Все служащие опрошены, сведения собраны, но результатов никаких. Может быть, лично вы сделаете какое-нибудь предположение или указание?

– Решительно никакого. По моему мнению, если бы подозревать кого-нибудь, то скорее всего Игнатия. Это человек беспутного поведения, нехороший, и я сказал ему, что, по возвращении из-за границы, я его уволю. Вы не допускаете, что Игнатий мог быть с ними в стачке, помочь им?

– Невозможно. Мы проследили шаг за шагом всю жизнь вашего Игнатия, где он был, что делал, с кем вел знакомства. Он не мог сталкиваться с бродягами потому, что вращался совсем в другом кругу. Он постоянный посетитель кафешантанов, ресторанов, театров. Его знакомые – все люди солидные. Мы установили, что гораздо раньше убийства он вел мотовской образ жизни и тратил не меньше четырехсот-пятисот рублей в месяц. Не подлежит сомнению, что он обкрадывал, но это было до убийства. Последнее время он был дружен и часто посещал трех лиц: содержателя «Нанкина» Сероглазова, главного приказчика магазина Канарейкина Семена Соколова и содержателя «Красного кабачка» Куликова. У последнего он пробыл весь день семнадцатого сентября, когда совершено убийство, и они вместе были в ресторанах, ездили на заставу к Куликову и вечером в Варьете. Все это установлено рядом свидетелей, так что не может быть никакого сомнения!

– В таком случае я ничего не могу сказать! Игнатия я уже уволил.

– Как угодно. Нам он не нужен даже в качестве свидетеля.

По распоряжению следователя, два чиновника набросали, со слов графа, приблизительные фигуры и виды пропавших драгоценностей; эти снимки были литографированы и разосланы во все ювелирные магазины, ломбарды и лавки, торгующие золотом, с обязательством непременно задержать и представить в полицию человека, который принес бы подобные вещи продавать или закладывать. Обыкновенные громилы торопятся сбывать добытые преступлением ценности, и если бы кто-нибудь явился с похищенным футляром, то напасть на след убийц было бы не трудно. За всеми грязными трактирами и вертепами был установлен строгий надзор, и каждая личность, сколько-нибудь подозрительная, немедленно задерживалась и опрашивалась. И несмотря на все эти меры, убийство камердинера оставалось загадочным и нераскрытым.

Прошло около недели – ничего нового не было открыто. Граф Самбери уехал назад, за границу, кончать курс лечения на водах. Убитого Антона Шпата похоронили с большою торжественностью как верного и честного слугу, павшего жертвой своей службы. Граф выдал на его похороны тысячу рублей и обещал вознаградить родственников покойного, если они найдутся.

Кровавое дело семнадцатого сентября начинало уже забываться, сменившись другими злобами дня, как вдруг в газетах появилось лаконическое извещение:

«По слухам, полиции удалось напасть на след убийц камердинера. Задержан человек, пытавшийся сбыть одну из похищенных убийцами драгоценностей. К обнаружению личности задержанного приняты меры».

Сообщенные слухи оказались отчасти достоверными. Действительно, к одному из ювелиров явился прилично одетый господин с заказом приготовить свадебный подарок невесте. Господин просил сделать массивный прибор, то есть серьги, брошь и браслет с крупными бриллиантами.

– Камни я прошу вас вынуть вот из этого браслета.

И он вынул из кармана футляр с браслетом, в котором горели чудные солитеры.

Ювелир пристально посмотрел на вещь, взглянул на господина, потом достал из ящика литографированный рисунок и сличил.

– Посмотрите, – произнес он, – не может быть сомнения, что это тот браслет.

– Какой тот! – воскликнул господин и страшно побледнел; его руки задрожали, так что он выронил футляр.

– Этот снимок с браслета графа Самбери, похищенного при убийстве его камердинера семнадцатого сентября. Вы, верно, читали в газетах?

– Что вы болтаете вздор! Это мой фамильный браслет. Я…

И господин назвал громкую фамилию.

– Простите, но я имею строжайшее приказание задержать всякого, кто явится с вещами, похожими на эти снимки.

– Вы, кажется, хотите разогнать всех своих заказчиков? Это мне нравится! Да все браслеты, а тем более бриллианты похожи! Значит, вы всех будете задерживать?!

– Но какое сходство?!

– Я не вижу полного сходства. Извольте. Я сделаю вам удовольствие. Потрудитесь взять мой браслет, ваш рисунок и поедемте вместе к следователю.

– Ах, очень вам благодарен, очень, очень, – засуетился ювелир. – Простите, но ведь наше положение щекотливое. Строгое приказание… Нам это очень неприятно, но мы обязаны.

– Хорошо, хорошо, одевайтесь и едемте, мне некогда, мы дорогою поговорим о подробностях работы. У меня