Familia. Две женщины, две правды, одна тайна - Лорен Э. Рико

тесте ДНК или только в этом втором носке, я могла бы это понять. Но и то и другое вместе? – Она с вызовом трясет головой, так что ее длинные мелированные волосы мотаются из стороны в сторону. – Нет. Это невозможно.

Я чувствую, как у меня учащается пульс и повышается давление. Боже мой, как же эта женщина упряма! Она не желает даже рассмотреть возможность того, что она может ошибаться.

– Невозможно что? Ты не можешь указывать мне, что я должна думать по этому поводу, – говорю я, проиграв битву за то, чтобы сохранять невозмутимый вид. – Я взрослая женщина. Я могу рассмотреть доказательства и принять решение сама, и мне не нужны для этого советчики. Полно, дай мне такую возможность, хорошо? Все это возникло из ниоткуда. Из ниоткуда! – подчеркиваю я. – Я просто чувствовала себя одинокой, это понятно? И искала какую-нибудь дальнюю родню. Я никогда не предполагала… – Машу рукой, показывая на нее и на себя саму. – Я никогда не предполагала такого, чем бы это ни было.

На ее щеках выступают красные пятна.

– В самом деле? Что ж, я не понимаю, как ты вообще можешь этого не видеть. Господи Иисусе, какие еще доказательства тебе нужны?

– Мне необходимо их больше! – огрызаюсь я. – Больше! Ведь ты говоришь о моих родителях…

– Они не были твоими родителями, – со злостью говорит она таким голосом, что я замираю. – Они были твоими похитителями.

Внезапно я чувствую себя так, будто из моих легких выкачали весь воздух. Смотрю на нее, широко раскрыв глаза, не в силах даже дышать, не то что говорить.

– Все, все, довольно. Думаю, на этом хватит, Исабель, – вмешивается Матео, говоря спокойно, но твердо. Затем поворачивается ко мне: – Гэбби, моя жена пытается сказать тебе – хотя и не так, как надо бы, – что ей ясно: между вами двумя существует какая-то связь. Ей отчаянно хочется, чтобы ты оказалась ее сестрой, которую она потеряла. – Он многозначительно смотрит на нее. – Но она отлично понимает, что это может быть не так. И она очень благодарна за то, что ты прилетела в такую даль, чтобы встретиться с ней и попытаться прояснить этот вопрос. Так. Или. Иначе.

Его последние слова определенно адресованы его жене. И она понимает это.

Исабель испускает долгий вздох и кивает. Я пытаюсь заговорить, но она вскидывает ладонь, делая мне знак замолчать.

– Э-э-э… Я искала Мариану двадцать пять лет, причем даже не зная, жива она или нет. И, когда ты появилась на сайте «ГенТим», я не могла поверить своим глазам. Я имею в виду, что после всех этих лет оказалось, что ты – что она, – возможно, жива и здорова и живет в Нью-Йорке! – Она замолкает и подается ко мне через стол. – Послушай, я не знаю, как ты стала Габриэллой Ди Марко, но до того, как ты превратилась в нее, ты была моей сестрой. Ты была Марианой Руис. И я готова поклясться в этом своей жизнью.

К тому моменту, когда она кончает говорить, ее голос пресекается и из глаз начинают течь слезы. Она раздраженно смахивает их, глядя в потолок и мотая головой. И теперь я вижу это – вижу, что она злится не на меня. И даже не на моих покойных родителей. Исабель злится на Бога, на Вселенную, на ту «высшую силу», в которую она верит, за то, что та устроила ей такую подлянку. И действительно, кто бы мог винить ее, если учесть все, что случилось?

Мне впервые приходит в голову, что я понятия не имею, что произошло с ней после того, как ее сестра пропала. Сколько лет ей тогда было? Пять? Кто заботился о ней? Кто любил ее? Какова была семья, в которой она выросла? И как она выдержала это – жизнь в мрачной тени исчезновения ее сестры?

– Исабель, – начинаю я, уже мягче. – Я не знаю, что мне теперь думать о моих родителях… или об этом носочке. – Произношу это тихо, спокойно. – Но если бы то, что ты говоришь, было правдой, мне пришлось бы поверить, что Мак и Люси могли – что они буквально могли – украсть с улицы маленького ребенка. Однако они оба были хорошими, порядочными людьми и к тому же добрыми смиренными католиками. – Я касаюсь ее руки. – Прости, Исабель, но дело тут не в том, что я не могу поверить, что я твоя сестра. Дело в том, что я не могу поверить, что я не их дочь. И я просто… не могу этого сделать.

Мы пристально смотрим друг на друга, сидя по разные стороны стола, уставленного пустыми тарелками и бокалами.

Она делает выдох, который удерживала, пока я говорила.

– Я могу это понять, – произносит она наконец. – И уважаю твою позицию. И даже если ты не она, то ты или хотя бы твои родители как-то связаны с этой историей. И этого никак не обойти.

Кладу руки на сервировочную подложку, расстеленную передо мной. Смотрю на свои длинные пальцы с розовыми полированными ногтями. Исабель права – я понимаю это, как бы мне ни хотелось, подобно страусу, сунуть голову в песок. Но если существует возможность того, что мои родители как-то могли быть связаны с этим, я была бы рада очутиться в самой гуще этой безумной, запутанной истории. Той самой, которая может оказаться историей моей жизни.

Внезапно я понимаю, что есть только один способ узнать, так это или не так.

– Мне необходимо выяснить, что тогда произошло, – заявляю я. – Выяснить все. И поэтому я должна поговорить со всеми, кто был тогда свидетелем и кого я смогу найти. Мне надо побывать там, где это произошло, надо подробно изучить все факты, чтобы посмотреть, куда они приведут. Это единственный способ узнать, что реально… а что являет собой всего лишь совпадение.

Первым мне отвечает Матео:

– Не думаю, что это непременно должно быть плохой идеей, но ведь с тех пор прошло столько лет. И к этому времени некоторые из фактов уже давно могли склевать птицы.

Мы обе, Исабель и я, смотрим на него, не понимая.

– О чем ты? При чем тут птицы? – спрашивает она.

– Ну, знаешь, как в той сказке про Гензеля и Гретель. Которые оставили за собой в лесу след из хлебных крошек…

– ¡Ay, Dios mío![27] – стонет она за секунду до того, как ее голова в досаде опускается на стол.

Я рада видеть, что Исабель больше не плачет, но тут перестаю их понимать, поскольку Матео начинает быстро говорить