Письма из тишины - Роми Хаусманн

– Ублюдок! – выкрикиваю я как по команде. Точно! Это было первое, что я услышал, когда вошел на кухню. Джули кричала: «Ублюдок!», но потом ее крик утонул в общем шуме – София начала возмущаться из-за своей сумки, а Вера – жаловаться, что еда переварилась.

– София права. Джули ругалась на этого… этого… Как его там звали, этого тренера по карате?

София пожимает плечами. Я начинаю терять терпение.

– Может, нам и тебе голову на МРТ просветить, а?

– Папа, это же сто лет назад было… Кажется, его звали Джейсон.

– Джейсон, – повторяет Лиза Келлер. – А фамилия?

София снова пожимает плечами.

– Извините, но я правда не помню. У нас были тренировки раз в неделю в КБИГ, обычно по средам.

– КБИГ? – переспрашивает Лиза.

– Клубе боевых искусств Груневальда, – отвечает София. – Но в ту среду тренировка отменилась – тренер заболел или что-то такое… Да, точно. Он заболел. Поэтому тренировку перенесли на субботу.

– Верно, – говорит Лиза Келлер, скорее себе, чем нам. – Тогда была суббота.

Она смотрит на меня, и мне вдруг слышится голос моей жены, Веры: «Ты можешь хотя бы выходные проводить дома, как нормальный отец?»

Сколько раз мне еще объяснять? Что я… ну этот… директор клиники торакальной и сердечно-сосудистой хирургии. Такая у меня работа, на мне лежит ответственность, и, если мне поступает экстренный вызов, я должен ехать, должен все бросить и бежать в операционную. Вы и сами это прекрасно знаете. Вы знаете, что смерти плевать, среда сегодня или суббота, выпускной или день рождения, и если смерть уже рядом, то я должен быть быстрее нее.

– Черт побери, смерть не ждет! – кричу я Вере, прежде чем понимаю, что ее здесь нет.

Лиза Келлер смотрит на меня с недоумением.

– Заведующий клиникой всегда на дежурстве. Даже по выходным, – объясняю я.

– Да, могу себе представить, – кивает она. – А тренер по карате?

София делает шаг от окна.

– Что вы имеете в виду?

– Ничего, просто… – Лиза Келлер качает головой и снова возится с камерой. – А что с вашим старым домом? Почему вы его не продали?

Какая наглость…

– Дом принадлежит нашей семье! Так будет всегда! Даже если наше финансовое положение…

– Он продал, – перебивает меня София. – Моему крестному. А почему вы спрашиваете?

– Что ты сказала?.. – Я не верю своим ушам, но София меня игнорирует.

– Думаю, я должна вам кое-что показать, – говорит Лиза Келлер, побледнев пуще прежнего. Нехватка эритроцитов, шесть букв: анемия. Возникает, если человек не получает достаточно железа с пищей. Или если теряет много крови – при родах, например. Или из-за травм. У взрослых уже при потере полутора литров возможен летальный исход.

– Вы вегетарианка? – спрашиваю я, но Лиза Келлер меня не слышит. Вместе с Софией обсуждает, как лучше добраться до Груневальда, чтобы не застрять в пробке. Ну точно – вегетарианка. Как и София. У таких часто бывает анемия – мясо-то не едят, а именно в нем железо… Печень, например – кладезь железа.

Я встаю с кресла и говорю:

– Вам нужно есть свеклу. И овсянку.

Но она меня не слышит. Продолжает говорить с Софией.

– Свеклу! – грозно говорю я, и наконец обе замолкают.

Вот так-то.

* * *

Я сажусь вперед, потому что высокий – метр девяносто. Вера всегда любила во мне мой рост. Я был ее защитником. Нам обоим нравилось видеть меня таким. Сзади, прямо за моим до предела откинутым сиденьем, сидит София. Рядом с ней – сумка с камерой. За рулем Лиза Келлер, она ведет свою серебристую жестянку по трассе A100. Машина, если честно, вообще не для взрослых – разве что для молодых девушек, только-только получивших права, или для таких хрупких созданий, как София. Я бы, кстати, поехал через В2 – всегда так ездил из клиники домой. Быстрее, да и меньше пробок. Лиза Келлер включает радио, щелкает станции.

– Да! – восклицаю я, когда она натыкается на станцию с классической музыкой, на которой сейчас играет «Вальс цветов» Чайковского. Поворачиваюсь к Софии: – Это была последняя песня на твоем выпускном, помнишь?

София молчит, уставилась в окно. Упрямая, прямо как мать. Ей не по душе поездка в Груневальд, но она все равно едет с нами – хочет быть рядом.

– Раз, два, три, – считаю вслух, чтобы напомнить Софии о том вечере. Вечер был прекрасным, я точно помню. София была в платье Джули. Она выглядела хорошо, но на Джули платье сидело лучше – Джули была выше и чуть тоньше. – Сначала шаг влево, – объясняю на случай, если она забыла движения. – Потом подставляешь правую, потом опять в сторону – ничего сложного.

София все так же молчит. Что, сердится на меня? А я ведь даже репетировал; ведь по традиции последний танец девушки танцуют с отцами, а юноши – с матерями. Я ворчу себе под нос – упрямая, не подступиться. Поворачиваюсь к Лизе Келлер: у нее красивый профиль, и мне нравятся ее длинные рыжие волосы. Снова смотрю на Софию, качаю головой и говорю:

– Твои волосы мне не нравятся. Черный тебе совсем не идет. Ужасный цвет.

София вздыхает, но продолжает смотреть в окно.

– Я знаю, пап.

– Твоей маме он тоже не понравился бы.

– Я знаю.

– Смотри на меня, когда я с тобой говорю, барышня!

Она нехотя поворачивается.

– Но мы все равно тебя любим, поняла? И это никогда не изменится. Что бы ни случилось.

София улыбается – не в полную силу, но хотя бы немного.

– Знаю, – говорит она в третий раз и снова отворачивается к окну.

Я все понимаю. Она такая из-за Груневальда. Там мы были по-настоящему счастливы, там исчезла Джули… Трудно решить, что это за место – хорошее или плохое. Но я бы никогда не… Погодите-ка!

– София!

Она вздрагивает, как и Лиза Келлер, хотя последней это совсем не касается.

– Почему я должен продавать дом? Мы же всегда говорили, что его нужно сохранить. А если Джули вернется? Если она постучит в дверь, а откроет кто-то чужой? Этого нельзя допустить!

Я резко оборачиваюсь к заднему сиденью – шея тут же начинает ныть, позвонки тянет. Да и сердце стучит слишком быстро, будто вот-вот выскочит…

– Нет, мы не будем продавать дом, София! Только через мой труп!

София подается вперед и кладет ладонь мне на плечо.

– Мы должны были это сделать, папа. Мама тогда заболела, помнишь? Нам нужны были деньги на лечение. И Клаус пообещал, что мы всегда сможем вернуться. – Она снова улыбается, но теперь совсем иначе. – Он не пустит в дом чужих. Он хороший человек.

– Клаус… – цежу я сквозь зубы.

– Так вы