Лунные зайчики смерти. Трагедия 1988 года - Элис (Арису) Арисугава

– Из памяти. Сон возникает из накопленных за день воспоминаний о Риё.

– А вот йоги считают, что в нашем теле хранятся следы опыта и впечатлений.

– Понятно… То есть орган, который отвечает за хранение, называется муладхара и в ней находится кундалини. А что такое буфер?

– Это обычный англицизм. То же самое, что предохранитель. Если сложить эти два слова, получится что-то вроде устройства, контролирующего восприятие.

– А что такое Гурджиев?

Эгами еле заметно улыбнулся:

– Не «что», а «кто». Это фамилия человека. Русский мистик или, может быть, маг этого века. Георгий Иванович Гурджиев. Кажется, это он придумал слово «кундабуфер».

– Вроде бы припоминаю что-то такое.

Эгами снова засмеялся:

– Он интересная личность. Говорят, он был русским шпионом в Тибете. После Первой мировой основал секту в Париже одновременно с движением сюрреалистов. Водил дружбу с Хаусхофером[58], геополитиком времен Второй мировой, сторонником нацистской идеологии Третьего рейха. Ты наверняка знаешь, что нацистская идеология была духовной системой, которая объединяла магию и науку. Обратная свастика на партийной эмблеме восходит к свастике тибетского буддизма. Кстати, это Гурджиев предложил Хаусхоферу использовать этот символ.

Похоже, Гурджиев был редкостным аутсайдером.

– Человеческое сознание имеет три состояния: сон, бодрствование и самосознание. Современный человек находится во власти обстоятельств и не имеет свободы. Бодрствует, но ничего не понимает. Если ты, Элис, говоришь, что сейчас ты бодрствуешь, это субъективное, а не объективное самосознание. Чтобы обрести самосознание, нужно сначала осознать тот факт, что все мы марионетки. Гурджиев считал, что сопровождение человека на пути к самосознанию и есть тот четвертый путь, который являет собой более высокую форму по сравнению с тремя другими – отшельничеством, монашеством и йогой.

– А ты, Эгами, пробовал заниматься йогой?

Эгами расхохотался так заливисто, что мне стало не по себе. Подобно тому как в скрытых чертогах тела есть эрогенные зоны, они есть и в скрытых чертогах разума. Видимо, я только что коснулся одной из таких эрогенных зон разума Эгами.

– Нет, нет. Я даже дзадзэн[59] ни разу не практиковал. Идеи Гурджиева – это попытка расширить человеческий потенциал. Не в тривиальном его понимании (стать более компетентным или рациональным), а по-настоящему развиться как живое существо, до более высокого уровня. Надо сказать, Гурджиев не довольствовался одними лишь умозрительными фантазиями. Он делил искусство на субъективное и объективное и утверждал, что субъективное (или поверхностное) искусство лишь будоражит и опьяняет людей, а потому не заслуживает называться искусством. К объективному он относил искусство, обладающее физической силой: картина, ослепляющая зрителя, который глядит на нее; музыка, способная замораживать воду во время исполнения; поэзия, которая во время декламации может разрушить стены.

– А как насчет твоего романа, Эгами? «Убийство в замке Красной смерти». Это объективное искусство?

Эгами едва сдержал новый приступ смеха:

– Я бы ни за что не смог написать нечто подобное. Но было бы здорово, если бы мне это удалось. Детектив, после прочтения которого читатели один за другим заболевают красной смертью и умирают от смертельной лихорадки. Неплохо!

Может, всему виной был шестнадцатый лунный день, но Эгами вел себя не как обычно.

Я приложил к груди ладони, пытаясь обнаружить внутренние потоки.

Эгами порывался объяснить мне и другие загадочные концепции, такие как «семь центров» или «закон октав», но я решил воздержаться.

– Было очень познавательно, – поднялся я, решив напоследок спросить о том, что не давало мне покоя: – Откуда Гурджиев знал эту тайну, если сам находился во власти иллюзий кундабуфера?

– Полагаю, Создатель спокойно относится к таким вещам. Ведь даже зная эту тайну, человек ничего не может с нею поделать. Чтобы побороть кундабуфер, нужно всего лишь использовать все свои иллюзии, пока устройство не разрушится. Вряд ли человек победит, но сам процесс битвы будет сродни субъективному искусству. Хотя, говорят, у современных людей кундабуфера нет.

Это место, где даже Эгами заговорил на языке странной философии, все больше походило на потусторонний мир. Будут ли люди и дальше жить и умирать в гипнотическом состоянии, вызванном кундабуфером, вживленным в их тело в районе окончания спинного мозга?

Я хорошо усвоил одно: в этом месте тайно сплелись воедино две фантазии – любовь и намерение убить.

2

Мы пили кофе с Нацуо и бесцельно болтали. Земля слегка дрогнула. Горячий кофе выплеснулся из кружки, перелился через край.

– О нет, землетрясение! Только бы вулкан больше не извергался. Остановите его!

– Хочешь ты того или нет, Нацуо, но он извергнется, когда придет время, – весело сказал стоявший рядом Ода. – Не волнуйся. Смотри, перестало.

Действительно, тряска быстро утихла. На некоторое время наступила тишина. Казалось, каждый прикидывал, какие последствия принесло ему это небольшое землетрясение.

– Неприятное ощущение, – сказал Масаки.

В ответ Такахико хлопнул его по спине: «Не бойся!», но, похоже, боялся как раз он сам.

Профессор произнес спокойно:

– Бен отправился рисовать. Надеюсь, с ним все в порядке.

– Тряхнуло не сильно. Но до чего же он все-таки любит это дело! Я вот не пойму, что он там рисует ночью? Там же силуэты одни.

– Со смотровой площадки ночью хорошо видны горы. Пойдем туда?

Такахико отрицательно помотал головой, но тут из леса внезапно появился Такэси.

– Жуть, – пробормотал он.

– Эй, Такэси, Бена не видел? – спросил Масаки.

– Он на площадке. Рисует на своем обычном месте. Мы были там, когда тряхнуло, но он сказал: «Ничего страшного» – и продолжил рисовать. У него отлично получается.

Нацуо отхлебнул кофе и неожиданно вспомнил:

– А где Сёдзо?

Такэси подошел и уселся между мной и Нацуо:

– А что Сёдзо? Бродит где-нибудь. Он стал каким-то нервным, как сюда приехали.

Мне вспомнились слова Риё, сказанные сегодня днем: «Неужели Сёдзо так волнуется из-за Саюри?» Стыдно признаться, но я и сам немного нервничал.

– Будешь тут нервным. В таких-то обстоятельствах. Я его не видел уже минут тридцать. Может, вышел прогуляться перед сном?

– А это не опасно? – вставил Мотидзуки. – Как можно спокойно рисовать и гулять там, где накануне произошло убийство? Или, может, он патрулирует территорию? – бурчал Мотидзуки, вынимая из фотоаппарата отснятую за день 36-кадровую пленку и вставляя новую. – Может, пойдем спать? Уже одиннадцать. – Он посмотрел на часы.

Все девушки были в своих палатках и, судя по всему, уже легли спать. Эгами тоже забрался в палатку. Такахико и Масаки поднялись со словами: «Мы баиньки».

Все разошлись по своим убежищам. Когда мы вернулись в палатку, Эгами крепко спал, тихо посапывая.

– Сама невинность, – сказал Ода, а Мотидзуки приложил палец к губам. Вид спящего Эгами напоминал сюжет ухода Будды в нирвану.

Мы тихонько залезли в спальные мешки, чтобы не разбудить нашего предводителя,