Покаяние - Кристин Коваль

– Все нормально. Там никого нет, – повторяет Энджи. Она цеплялась за свой гнев, уверенная, что Нора – злодейка, и негодовала, потому что Нора отняла у нее Нико, украла его последние годы. Однако сейчас дрожащие руки, худенькие плечи и жалобный голос будто бы умоляют ее о прощении, и весь гнев на мгновение рассеивается, но этого достаточно, чтобы облегчить накопившееся напряжение, готовое рвануть и выпустить на свободу гнев, дать ему ускользнуть с тихим «пс-с-с» – не совсем шипением, но звуком безмолвного побега, будто до ярости дошло, что ей не место в этой комнате, в сердце Энджи, вообще нигде.

Но тут Нора опять убирает руки и деревенеет, снова принимая неестественную стоическую позу. До конца свидания она молчит, вынуждая Энджи одной продолжать разговор ни о чем.

Охранник, направляясь к двери комнаты свиданий, проходит мимо окна и постукивает указательным пальцем по наручным часам, и Энджи охватывает невыразимое чувство – возможно, облегчение. Час прошел. Охранник открывает дверь, и она встает, возможно чуть раньше, чем дверь открывается, и надеется, что со стороны не кажется, что ей не терпится уйти.

– Пока, Нора. – Энджи обнимает ее и шепчет: – Я тебя люблю.

Одеревеневшее тело Норы на мгновение оседает в объятиях Энджи, а затем она распрямляет плечи и отстраняется, но Энджи не отпускает ее, цепляясь за брешь в стоицизме Норы и в своем собственном.

Когда Дэвид привез Нору домой после их первой охоты, ее глаза сияли. Энджи решила, что Нора готова расплакаться, что глаза у нее блестят от слез, потому что Дэвид застрелил лося и она увидела, как жестока смерть, но нет, не поэтому. А потому, что Дэвид проявлял к ней внимание, потому, что они ночевали в лесу в палатке, варили на костре какао, устраивались с ружьями в засаде, тихо сидели и наблюдали, выжидали подходящий момент. В прошлом году Дэвид брал на охоту Нико – и Энджи, когда они только познакомились. Все дело в том, как Дэвид рассказывал об экосистеме, пищевой цепочке и хищниках и добыче, как объяснял, почему истребление койотов («поющих собак», важнейшего вида и любимых хищников Дэвида, которых выслеживали с помощью авиации, травили и убивали еще в щенячьем возрасте) привело к слишком большой численности оленей и лосей и как смерть одного лося уменьшит нанесенный экосистеме вред, потому что так какой-нибудь другой лось не будет голодать зимой, а еще убитый лось поможет прокормиться их семье, и если выстрелить метко, то он точно не будет страдать. А еще Дэвид пообещал приготовить из лосятины и колбаски, и стейк, и лазанью.

Нико терпеть не мог охотиться. Энджи тоже. Нора же почему-то полюбила.

Имеет ли это значение?

По пути домой Энджи по привычке заезжает к Ливии. Ее мать в постели. Она уже теряет ориентацию, а глаза у нее закатываются, и Энджи не пересаживает ее в кресло-каталку и не убавляет громкость телевизора, чтобы с ней поговорить. У нее нет сил снова быть единственной участницей беседы, да и мать уже закрыла глаза. Энджи не обращала внимания на частые письма врача о том, что состояние Ливии ухудшается: ей казалось, что таким образом персонал скорее старается прикрыть свой зад, чем указать на реальную проблему, но теперь она понимает их настойчивость. Даже через одеяло видно, что Ливия сильно похудела, прямо как Нора, но в случае Ливии это обычное течение болезни – на последних стадиях Альцгеймера происходит потеря глотательного рефлекса. Последние стадии жизни ее матери. Врач говорит, что Энджи стоит подумать о зонде для питания.

Энджи откидывается в кресле и закрывает глаза. Непонятно, как можно решиться жить в таком состоянии и дальше, но ей полагается рассуждать с точки зрения Ливии, потому что это ей доверено представлять интересы матери. Закон обязывает Энджи следовать ее пожеланиям. Вопрос в том, чего она бы пожелала. Они ни разу это не обсуждали, потому что Ливия не хотела говорить о смерти. Однажды она просто протянула Энджи копию своего завещания и доверенность на представление ее интересов и приказала хранить в надежном месте. Когда Ливию пришлось поселить в пансионат для больных Альцгеймером, Энджи воспользовалась доверенностью, чтобы закрыть ресторан «У Делука», здание сдать в аренду пивоварне, а вырученные деньги пустить на оплату пансионата. Ливии бы не понравилось, что ресторан закрылся, но Энджи понимала, что так будет правильно, потому что иначе они не могли бы позволить себе отправить Ливию в пансионат.

На этот раз у Энджи не было такой уверенности. Ливия – ревностная католичка (по крайней мере, была), противница абортов, самоубийств и эвтаназии, но речь ведь не об эвтаназии. Как католическое вероучение смотрит на зонд для питания? Сложно сказать, и Энджи поневоле задается вопросом, понимает ли ее мать, что такое последняя стадия Альцгеймера. В этом неподвижном теле под одеялом больше нет человека. Человека, который жил жизнью Ливии, больше не существует. Тело, лежащее на кровати, не живет.

«Мне нужно подумать», – набирает она в телефоне, забыв поблагодарить врача и подписаться. Если дождь, то ливень. Она слышала эту поговорку тысячу раз. Но это уже не просто проливной дождь. Слишком долго она разрывалась между заботой о Ливии и заботой о Нико и была вынуждена принимать решения, которые не должна принимать ни одна дочь и ни одна мать. Нико мертв. Ливия почти мертва. Нора в тюрьме. Это настоящий поток дерьма, которое падает с неба, поток такой сокрушительной силы и так омерзительно пахнущий, что ей этого не вынести. Никому не вынести.

Энджи встает и уходит, так и не поговорив с матерью, не намазав ей руки кремом и даже не прикоснувшись к ее лбу, не сказав администратору ни «спасибо», ни «спокойной ночи» и второй раз за день не закрыв за собой дверь.

* * *

Нико одиннадцать, Норе десять.

Нико упал с велосипеда. Вместе с компанией детей, среди которых была и Нора, он катался по Главной улице и попробовал поехать на заднем колесе. Что-то пошло не так, и он упал, полностью ободрав одну руку: Нико утверждал, что наехал на жестянку из-под газировки и потерял равновесие, но Энджи заподозрила, что он просто не хочет признаваться, что не умеет так ездить. Нора притащила его домой, чтобы заклеить рану пластырем, но Энджи с первого взгляда поняла, что пластырем тут не обойдешься: нужна мазь с антибиотиками и марля. Она усадила Нико за кухонный стол и начала обрабатывать кровоточащую кожу.

– Зачем тебе понадобилось вставать на колесо? – Она стояла рядом с ним, прикасаясь к ране