Покаяние - Кристин Коваль

он не отвечал, и Энджи написала ему в личку. Он потребовал доказать, что она – это она, обвинил ее в том, что она только выдает себя за Энджи, а на самом деле следит за ним по приказу правительства, и заблокировал ее. Номер его телефона она не знала – они познакомились до того, как у всех появились мобильные, – и другого способа связаться с ним у нее тоже не было, потому что по запросу «Скотт Браун» Гугл выдал ей пятьсот результатов. Он просто исчез, и ничего с этим поделать было нельзя.

Могло ли с ее дочерью произойти то же самое?

Энджи берет с подоконника семейное фото в рамке, то самое, которое Дэвид показывал Мартине, когда она приходила к ним в первый раз. Нико здесь двенадцать, Норе – одиннадцать. Когда-то в прошлой жизни. Когда семья Энджи еще была семьей. Она все бы отдала, чтобы вернуться назад во времени, затеряться во вчера, оказаться где угодно, только бы не в сегодня. Неважно, была ли это случайность, виноват ли психоз – любой ответ на вопрос «почему?» причиняет боль.

За спиной у нее хрустит бумага, в которую завернуты бургеры. Дэвид вернулся; каким-то образом Энджи даже не услышала, как хлопнула входная дверь. Он не здоровается, и она не оборачивается. Она слышит глухой стук, когда он ставит на плиту старую чугунную сковороду Ливии, щелчок, с которым включается газ, вспышку зажигалки, шкворчание мяса. Веки опускаются, и Энджи возвращается в прошлое, гораздо дальше, чем несколько лет назад, когда дети еще хотели, чтобы им читали перед сном, еще раскрашивали раскраски и играли в машинки.

Нико три года, Норе – два.

Нико, задыхаясь от восторга, носится за Норой по детской площадке. Раз – и теперь водит она, нет, уже Дэвид. Беги, мама, беги, не то папа тебя поймает! Она осаливает Дэвида, но запинается и падает, и они оба валятся на землю, щекочут друг друга и смеются, а потом на них наваливается и Нико. Нору никто не догнал, и она бежит, но тоже спотыкается и падает. Она поджимает губы, хватается за коленку и уже раскрывает рот, чтобы захныкать, но Нико обеспокоенно хмурится и помогает ей встать до того, как она расплачется. Как будто это он родитель, Нико целует Норину коленку, чтобы меньше болело, потому что тогда все еще можно было исправить поцелуем, и игра начинается снова. В том далеком прошлом они снова и снова бегают по площадке, а в настоящем Энджи вдруг понимает, что ее лицо мокро от слез, от плача такого же беззвучного, как расстояние между ней и той прежней жизнью. Ностальгия – это уловка разума, только и всего, говорит она себе. Ностальгия превращает обычные воспоминания в драгоценные.

Энджи открывает глаза: за столом напротив нее сидит Дэвид, лицо у него в красных пятнах. На его тарелке – только остатки кетчупа, красные мазки на фарфоре. На тарелке, стоящей перед ней, только котлета из бургера – ни булочек, ни салата, ни картошки. Дэвид тянется к ее руке, но запах мяса, тухлый и гнилостный, словно распад и смерть, доходит до ее ноздрей, а потом и до внутренностей, и крутится там, и ворочается, подрывая ее стойкость. Тост, который она сегодня съела (на завтрак или обед? Тост это был или соленые крендельки?), разлагался у нее в желудке весь день, от его непереваренных остатков крутит живот. Энджи выскакивает из-за стола и бежит в ванную, где изо рта у нее выплескивается рвота, и, нажав на смыв, она смотрит, как остатки еды носятся по кругу, а потом падает на пол, на приятную прохладную плитку – как будто прямо на ее щеку опускаются с неба снежинки.

Пытаясь отдышаться, она вспоминает, как лежала на земле еще задолго до игры в догонялки с Нико и Норой, еще до Нико и Норы, еще до Дэвида.

Она вспоминает Джулиана.

7. 1995–1996 гг

В тысяча девятьсот девяносто пятом родители и брат Джулиана вылетели из Лоджпола в Денвер, пересели на самолет до Бостона, а потом почти четыре часа ехали в Вермонт, чтобы попасть к нему в Миддлбери на выпускной. Машину вел в основном Сайрус, время от времени его сменял Грегори, которому тогда было шестнадцать, и, когда он оглядывался, чтобы перестроиться, его все еще заносило. Мартина сверялась с картой Новой Англии от Американской автомобильной ассоциации, которую они купили, когда Джулиан учился на первом курсе. Карта была почти как новая, почти не измята. За эти четыре года, что Джулиан не живет в Лоджполе, Мартина позаботилась, чтобы ему незачем было возвращаться, а Джулиан, в свою очередь, позаботился, чтобы им незачем было приезжать к нему в Вермонт: тихая месть, которой она была не вправе противиться. Крепкая семья, гордость Мартины, расслоилась, как молоко, в которое выжали лимон. Собираясь вчетвером, они прекрасно проводили время, но Джулиан будто бы старался избегать этих сборищ. Из лыжной команды колледжа он ушел после первой тренировки, так что ни на какие соревнования они приезжать не могли, и всякий раз, когда она или Сайрус предлагали приехать к нему просто так, он говорил, что слишком занят. Летом он жил с матерью Мартины в Нью-Йорке или ходил на летние занятия в колледже; на Рождество они все собирались в ее квартире или ездили в Мексику или Флориду. Один раз они съездили к семье Сайруса в Тегеран и еще один – в Париж, сняв там крохотную квартирку в тот год, когда Джулиан учился во Франции по обмену. Мартина и Сайрус уже почти не помнили, как доехать из Бостонского аэропорта в Миддлбери. Мартина сверялась с картой на каждом съезде и повороте и цапалась с Сайрусом, если он ехал слишком быстро или слишком медленно, но старалась не ругать Грегори. Никто не хотел опоздать на особую церемонию для выпускников-литературоведов.

Церемонию устроили в кирпичном здании с высоким шпилем, и, когда они шли по двору, Джулиан и Грегори заметили друг друга, помчались друг другу навстречу и с улыбками от уха до уха остановились под кленом в центре двора. Черная мантия Джулиана плащом развевалась у него за спиной.

– Чувак! – завопили оба и крепко обнялись. Грегори, который был ниже и коренастее Джулиана, привстал на цыпочки.

– Мам! Пап! Спасибо, что приехали. – Джулиан обнял Мартину и Сайруса и улыбнулся им обоим. Глаза у него покраснели, и вообще он выглядел так, будто только что проснулся.

– Мы так тобой гордимся, – сказал Сайрус.

– Ага, спасибо. Слушайте, мне надо идти. Я немного опоздал, а до начала пара минут. Увидимся после… В библиотеке есть вино и сыр. –