Покаяние - Кристин Коваль

решил, чем именно хочет заниматься, ему хотелось сосредоточиться на том, что он выберет, и не быть обремененным при этом детьми. Ему хотелось семью, причем именно с Энджи, но не прямо сейчас. Ему нравилось, с какой свободой они могут наслаждаться городом. Они много работали, но по выходным пили джин-тоник в джазовых клубах или ели багет с запеченным бри в круглосуточных кафе, сидели на скамейках с книгами или бегали в Центральном парке. Иногда они даже ездили на Кони-Айленд поесть хот-догов, как туристы, или садились на паром до Статен-Айленда. И пока что Джулиан не собирался от этого отказываться.

Однажды они поехали во Всемирный торговый центр. Оба уже бывали в Эмпайр-стейт-билдинг, но не в башнях-близнецах. На лифте они поднялись на сто седьмой этаж Южной башни и сфотографировались на смотровой площадке, и Джулиан показал на ресторан «Окна в мир» в Северной башне.

– Как только получу свою первую серьезную работу, приглашу тебя туда на ужин.

– А что, других вариантов нет? – спросила Энджи. Она отступила от края смотровой площадки и поежилась.

– С каких это пор ты боишься высоты?

– Я не боюсь. Я просто замерзла. Пошли.

Джулиан накинул ей на плечи свою куртку поверх той, которая на ней уже была.

– Ну да, немного прохладно, но ты же из Колорадо.

Энджи пожала плечами. Обычно ей нравились виды города, когда сверкающие огни и ряды улиц внизу походили на ожившую карту, но джинсы у нее промокли от мелкого дождя, а облака, наполовину заслонившие небоскребы, ограничивали обзор. В прошлой жизни они бы катались в марте на лыжах без курток, только в свитерах и перчатках. В солнечные дни они надевали вместо лыжных масок «рэй-бены» и в шутку спорили, у кого из-за очков лучший лыжный загар: порозовевшие щеки и круги вокруг глаз, как у енотов. От голубого неба кружилась голова, и можно было даже разглядеть горы Ла-Саль в Юте на расстоянии ста шестидесяти километров. В самые теплые дни они катались в купальниках (ну а что?) и обедали на склоне в гостинице «Орлиное гнездо», рядом с которой выставляли пляжные лежаки и на максимум врубали «Бич бойз». В марте в Лоджполе часто бывало холодно, но теперь она помнила только, как каталась на лыжах в бикини, как горное солнце грело кожу и как сверкал в небе прохладный свежий воздух.

– Ничего страшного, – сказал Джулиан. – У меня есть кое-что для согрева. – Из внутреннего кармана куртки на плечах Энджи он вытащил фляжку, сделал большой глоток и протянул фляжку ей.

Она тоже глотнула.

– Поедим на ужин тайское?

Каждое утро, пока Энджи собиралась на работу, ей звонил Роберто. По вечерам он звонить не мог, потому что в ресторане это самое загруженное время, но с Энджи он разговаривал каждый день и даже прислал ей денег на автоответчик, чтобы оставлять сообщения, когда ее нет дома. Сказал, что купил им с Ливией такой же и поставил на кухонную стойку, чтобы видеть, если загорится лампочка, оповещающая о новых сообщениях.

Обычно Роберто рассказывал о погоде, о своих новых рецептах или сериалах, которые они смотрят с Ливией. Говорил он недолго и почти каждый раз заканчивал словами:

– Знаю, ты занята, но я просто… Мне просто нужно было услышать твой голос, чтобы убедиться, что у тебя все хорошо.

– Все хорошо, пап, – обычно отвечала Энджи. – Спасибо, что позвонил. А вы как?

На другом конце провода воцарялась короткая пауза: он – нормально, а вот Ливия – нет и, возможно, никогда не будет. После смерти Дианы в душе у Ливии сорняком укоренилась скорбь, и ей не нужно было ни подкормки, ни новой трагедии, чтобы цвести пышным цветом. Скорбь захватила все ее существо. Роберто был слишком предан Ливии, чтобы жаловаться, но Энджи знала, что означает его молчание. Все по-прежнему. Единственный раз, когда он ответил честно, он сказал только:

– Fa niente, carina[6]. Теперь вся наша жизнь крутится вокруг ресторана.

Ничего нормального в этом не было, но Энджи последняя, кто мог бы помочь матери справиться со скорбью, и потому она оставила все как есть.

За все время, пока Энджи училась в колледже, Роберто и Ливия прилетали на Восточное побережье всего три раза. Один – на первом курсе, чтобы отвезти ее колледж, второй – в начале мая, когда она училась на втором, и третий – на выпускной. Энджи знала, что они бы и рады приезжать чаще, но не хотят оставлять ресторан без присмотра. Волновались, что сотрудники будут красть, пока их не будет: Ливия однажды уволила мужа с женой, которые мыли в ресторане посуду, из-за одного только подозрения, что жена крадет из кассы, хотя потом деньги нашлись под стопкой бумаг. К тому же Роберто никому не доверял готовку. На втором курсе они приехали, когда в Лоджполе был не сезон и они просто закрыли ресторан на две недели, но, когда они отправились на день в Бостон и Энджи показывала им свои любимые места в Норт-Энде, Роберто время от времени замолкал, а его глаза стекленели, как будто мысленно он возвращался в Лоджпол, озабоченный фирменным блюдом в ресторане.

Во время каждого их приезда и звонка Энджи избавлялась от любых следов присутствия Джулиана. В колледже ей нужно было всего лишь убрать поглубже в шкаф его фотографии. Теперь, когда Джулиан бывал у нее каждые выходные, она разговаривала с родителями, только убедившись, что он в ее комнате, а дверь туда закрыта, чтобы его голос не доносился до кухни. О том, как продолжать этот обман в будущем, она не думала, она знала только, что так нужно сейчас.

Со своими родителями Джулиан проворачивал то же самое, но недавно задумался, не пора ли прекратить.

– Уже столько времени прошло, – сказал он однажды утром, когда Энджи, поговорив с Роберто, вернулась в комнату. Был понедельник, и он собирал рюкзак, чтобы к десяти ехать в университет на пару по уголовному праву.

– С чего?

Она натянула на колготки узкую кожаную юбку и, встав у висевшего на двери зеркала, поворачивалась вправо и влево, оценивая образ.

– С того, что произошло в Лоджполе.

Джулиан покраснел. Этой темы они обычно избегали. Они говорили о смерти Дианы лишь однажды, когда на первом курсе колледжа Джулиан приехал из Миддлбери в Провиденс на длинные выходные и они с Энджи впервые воссоединились. Воспоминания о расставании и его причинах были еще свежи, и оба, сидя на узкой кровати в крохотной общежитской комнатке Энджи, плакали и сжимали друг друга в объятиях. Из тумбочки у письменного стола Энджи вытащила фотографию Дианы в рамке. Это была школьная фотография, снятая после того, как Диана пошла во второй класс, и