Покаяние - Кристин Коваль

на ней она широко улыбалась: вместо двух передних зубов – дырка, наэлектризованная челка стоит торчком, будто Диана только что потерлась темноволосой головой о воздушный шарик. Они пообещали друг другу помнить о ее жизни только хорошее, и каждое двадцать восьмое февраля, в день несчастного случая, Джулиан присылал Энджи цветы, но больше они никогда об этом не говорили. До того дня.

Энджи села на кровать, держа в руках блузку.

– Не так уж и много.

– Мы тогда были другими.

– А это здесь при чем?

– Я просто думаю, сколько еще нам нужно скрывать наши отношения. Сколько еще ты будешь прятать меня в комнате, пока разговариваешь с отцом? – Джулиан неловко встал посреди небольшой комнаты с книгой в руке, его рюкзак стоял на полу.

– Моя сестра умерла.

– Знаю, – сказал он резко. – Думаешь, я не помню…

Энджи вскинула руку.

– Замолчи.

– Ты не можешь так со мной поступать. Мы же оба там были. Мы оба причастны.

Энджи резко втянула в себя воздух. Она не понимала, почему Джулиану и ее матери так необходимо найти того, кто виноват в смерти Дианы. Ливия вела себя так, будто виноваты Джулиан и Энджи, потому что Диана была ее любимым ребенком и ей нужно было кого-то обвинять, но это несправедливо. Джулиан вел себя так, будто виноваты они, потому что оставили Диану без присмотра, но это не так. Энджи скучала по Диане, очень скучала, и сделала бы все, чтобы изменить случившееся в тот день, но ведь дети катаются одни постоянно. Диана могла врезаться в то дерево независимо от того, ехали бы они с Джулианом за ней или нет. Она, как и все дети, иногда нарушала правила. Иногда каталась между деревьев, объезжая тополя и ели. Иногда она даже нарочно уезжала подальше от Энджи, потому что ей не нравилось быть под присмотром старшей сестры. Да, Энджи чувствовала себя виноватой в случившемся. Как иначе? Но ей казалось, будто все пытались заставить ее вновь пережить боль утраты.

– Она была моей сестрой, а не твоей.

– Но ничего ведь не поделаешь. Мы не можем ничего изменить, и мы с тобой… Это тоже не изменится, – сказал Джулиан. – И я хочу, чтобы все так и осталось. Я люблю тебя. И знаю, что ты меня любишь. Так почему мы должны держать это в тайне от родителей?

– Потому что в несчастном случае все равно может быть кто-то виноват. И виноваты мы. Моя мать всегда будет винить нас, и особенно тебя. Она тебя ненавидит, ненавидит всю твою семью. И никогда не перестанет. – Энджи натянула через голову блузку и заправила ее в юбку, затем нагнулась и обула ярко-зеленые шпильки.

Джулиан прикусил язык так сильно, что почувствовал привкус крови. «Виноваты мы» – под этим они с Энджи подразумевали нечто разное. Спустя столько лет он все еще не понимал, в чем виноват он, а в чем – она. Он скрыл от Энджи правду не только из-за стыда и чувства вины, но и потому, что в том, что он сбил Диану, частично виновата она. Он проглотил всю вину, чтобы ей не пришлось делать того же, втянул эту вину в себя, как воздух, и она срослась с ним. Он ни за что не хотел, чтобы Энджи чувствовала то же, что и он в тот день. И теперь он стоял посреди комнаты, глядя, как Энджи собирается и, нагнувшись, надевает туфли. Он вспомнил, как она нагнулась над лежащей в снегу Дианой, вспомнил лежащий посреди трассы желтый помпон, похожий на заходящее солнце. Возможно, он до сих пор не понимал, что для него значит «виноваты мы».

Не успев себя остановить, он выпалил:

– Твоя мать что-нибудь слышала о прощении? Разве не этому учит Иисус, разве не в это верите вы, католики? Она ведь каждое воскресенье ходит в церковь, крестик носит.

– «Вы, католики?» С каких это пор можно издеваться над вероисповеданием?

Он снова покраснел, краска залила даже уши.

– Я не это хотел сказать. Я просто… Я не… Извини. Я имею в виду, сколько еще нам придется расплачиваться за несчастный случай?

– Не знаю, – отрезала Энджи. – Но Диана умерла.

Она сложила руки на груди. Джулиан стоял посреди комнаты, уставившись на собственные ступни, и гнев Энджи погас так же быстро, как вспыхнул. Он сделал, что мог, чтобы понять ее непростую мать, но даже она сама не понимала Ливию. Для Энджи смерть Дианы поблекла, стала давнишним событием, которое имело значение и лучше бы не случалось, но глубоко укоренилось в прошлом – как несчастный случай. Когда или если Ливия будет смотреть на смерть Дианы как на несчастный случай, они с Джулианом смогут раскрыть свои отношения. Но сейчас не время. Еще рано. Энджи встала и обняла Джулиана.

– Почему мы ссоримся из-за этого? Мы ведь заодно, – сказал он.

Ливия была не из тех, кто подставляет другую щеку, она скорее придерживалась принципа «око за око», и Энджи была почти уверена, что мать до сих пор не простила ни ее, ни тем более Джулиана. Думать о будущем пока не время.

Энджи не вполне понимала, почему так разозлилась. Джулиан прав. Они заодно. Может, все дело в ее собственной вине и скорби, из-за которых всколыхнулись воспоминания о смерти сестры, хоть она и думала, что эти чувства успокоились еще четыре года назад, или, возможно, она беспокоится, потому что знает, что Ливия взбесится, если выяснится, что их отношения так и не прекратились. И она не понимала, почему защищает мать. Что бы Энджи ни делала, Ливию это не устраивает: мало приезжает домой, зря выбрала искусство, зря переехала в Нью-Йорк. Иногда Энджи спрашивала себя, что хуже: ее причастность к смерти Дианы или отказ вернуться домой и заниматься рестораном. Но как бы там ни было, Ливия – ее мать, и она не виновата в том, что она такая, какая есть. Потеря Дианы подкосила ее, что-то вывело ее из равновесия и так никуда и не делось, томясь на поверхности. Энджи не хотелось тревожить эту злую скорбь. Так или иначе, они с Джулианом спорили так долго, что она не уследила за временем и вместо метро пришлось ехать на такси, которое было ей не по карману. Сидя на заднем сиденье, она закрыла глаза и сделала десять глубоких вдохов – так ее учил успокаиваться перед важными соревнованиями Роберто.

Она опоздала на пять минут, но Идара, совладелица галереи, почти не моргнула глазом, когда Энджи влетела на свое рабочее место за стойку администратора. Энджи повезло с работой: «Хоббс и компания» – не