Мистический капкан на Коша Мару - Евгения Райнеш

этого он опять встал и спустился по лестнице вниз. Словно что-то тянуло его двор, туда, где совсем недавно звенели жуткие детские голоса. За частоколом многоэтажек занимался рассвет. Луна ещё не скрылась, но уже таяла бледным пятном на светлеющем небе.

Зачем-то Клим обошёл двор, вглядываясь под ноги, словно искал свидетельства того, что голоса ему не послышались. Трава оставалась примятой только там, где он сам прошёл. Единственное, что бросилось в глаза — белое пятнышко у забора.

Клим поднял взгляд и вдруг заметил старинный почтовый ящик, притороченный к основательной жерди, торчащей у самой калитки. Странно, что он раньше его не видел. Вернее, конечно, ящик всегда тут был, просто Клим не обращал на него внимания.

Тот, видимо, совсем недавно открылся — то ли шумевшими тут несколько минут назад детьми, то просто от старости не выдержала задвижка. Дно оттопыренной челюстью повисло на ржавой проволоке. А под ним лежал конверт — то самое бледное пятно, которое попалось Климу на глаза.

Это был даже не конверт, а просто открытка. На одной её стороне в окружении свеч и замысловатых иероглифов толпились маленькие китайские чайнички, из-под крышек которых шёл белый пар. На обороте значилась надпись по-русски.

«Дорогой друг! Верный клиент нашего чайного домика. Приглашаем на годовщину открытия». Адрес и адресат: Диле Васильевой.

На самом деле, это могла быть просто ни к чему не обязывающий мусор, раскидываемый во все почтовые ящики. Но имя получателя… И адрес приглашения — довольно далеко от района, где находился Кош Мар. Зачем раскидывать рекламки на другом конце города? И ещё. Будь это продуктовый магазин или бутик с обувью и одеждой, Клим бы нисколько не сомневался в случайности. Но чайный домик — нечто очень специфическое.

Дата годовщины, на которую приглашали неведомых «дорогих друзей» минула много лет назад. Больше пятнадцати.

Всё это прямо намекало: открытка имеет отношение к бывшим хозяевам. Тем, что не признавали электричества, а экраны телевизоров использовали как полотна для картин.

Клим вернулся в дом с намерением снова лечь спать, в глубине души понимая, что заснуть уже не сможет. Побродил по кухне, вслушиваясь и всматриваясь то в тёмную тишину за окном, то в душевую занавеску.

Пока он был на съёмках, тут прошёлся клининг — в доме неприятно пахло какой-то бытовой химией, а комната, где Клим накануне обнаружил мёртвую Татку, была тщательно очищена. По крайней мере, не осталось никаких пятен на полу, а стул, к которому жестокий маньяк привязал девушку, куда-то совсем исчез.

Но даже несмотря на этот едкий запах, посторонний в Кош Маре, Климу всё равно казалось, что вот-вот сама собой польётся вода из душа и сквозь туманную плёнку проявится женский силуэт. Он одновременно и боялся, и хотел этого. Неизвестное страшит больше всего. Невидимое. Может, если бы Клим смог увидеть тогда, кто плескался под бойлером…

Он бы не замирал от каждого шороха сейчас. И вообще… Ничего бы не случилось. Татка бы осталась жива. Это главное. Не свались Клим мешком с картошкой на мокрый пол и не приложись головой, не пришлось бы завтра идти на похороны модели, похожей на Эрику.

Но, помимо ирреального страха, что-то ещё не давало Климу покоя. Он упёрся в разрисованный телевизор и понял: картины! Схватил брошенную на стол открытку и впился в неё взглядом. Что-то подобное он точно видел. Где?

Лестница натужно и оглушительно скрипела в тишине дома, пока Клим медленно поднимался по ней. Шаг за шагом, зависая подолгу на каждой ступеньке. Он высвечивал небольшим пятнышком фонарика потрескавшуюся стену, едва касаясь пальцем изображений. Как малыш, который читая, водит рукой по разбитым на слоги словам в букваре.

Конечно, разумнее было дождаться дневного света, но Клима уже охватил всепоглощающий азарт. Он забыл и про занавеску в душе, и про завтрашние похороны, и про ночные голоса. Кинулся что-то доказывать Кош Мару, словно дом бросил вызов его фотографической памяти. Клим всегда отвечал на вызовы.

Он не мог ошибиться. Это было где-то здесь.

И издал настоящий победный крик, когда почти на самом верху, там, где кончалась лестница, увидел его. Небольшой набросок, не цветной, просто контуры тёмным грифелем, немного смазанные на вздувающейся штукатурке. Две чашки — скорее, пиалы, — чайничек, прозрачный кувшин. Никакого сомнения: это был натюрморт с открытки, которая, судя по всему, много лет так и пролежала в почтовом ящике. Конечно, ничего отличного от миллиона таких натюрмортов на открытках или фотографиях не было, но Клим почему-то не сомневался: именно оно!

— И как ты переместился сюда чайный домик? — спросил стену Азаров.

И наклонился поближе. Уже почти касался носом штукатурки, чувствовал запах промокшего и слежавшегося мела. Даже в таком тусклом свете фонарика он увидел, что некоторое отличие от благообразного приглашения-открытки на «наскальной живописи» имеется.

В завихрениях пара от непривычной глазу (слишком узкой и высокой) чашки явно нарисовали что-то ещё. Более тонкими, едва заметными линиями, но оно, спрятанное в клубах, смотрело на Клима со стены. Фонарик не давал нормальной яркости.

Клим не любил включать в Кош Маре генератор. Он завис в некотором замешательстве. Можно было подождать всё-таки до утра, а можно врубить посреди ночи осветительную лампу, чтобы лучше рассмотреть набросок. Но Клим чувствовал, что дому последнее не понравится. Кош Мар вообще с трудом сносил его самоуправство. И в самом деле, что-то терялось в нём, важное, основное, когда Клим осквернял дом электричеством. Оно словно выжигало уникальность Кош Мара.

Фотограф строго сказал сам себе, что он уже совсем взрослый мужчина и должен уметь сдерживать глупые порывы. Или переносить их на более подходящее время. В данном случае имелось в виду утро.

Впрочем… Клим понял, что существует и третий вариант, и даже удивился, как он выпустил его из вида. Засёк ступеньку, в полуметре над которой среди прочих изображений исходили глазастым паром чайные чашки, и отправился за фотоаппаратом.

Затемнённый снимок он вытащил в свет на ноутбуке, заряженном ещё накануне. Теперь уже сомневаться не приходилось. Изображение явно не тянуло на пригласительную открытку. Когда увеличенный рисунок предстал перед Климом, он чуть не присвистнул. От неожиданности.

Во всю ширину и длину монитора во взвеси легчайшего чайного пара раскрывался нежный, воздушный цветок. Даже на старой штукатурке изображение словно трепетало лепестками, на глазах рождаясь из ароматного дыма.

А из нежнейших трепещущих лепестков огромной вульгарной елдобиной рос… фаллос. Нагло раскачиваясь. И пририсован он был другой рукой, так пубертаты выводят предмет своего волнения на заборах. Ну, или вообще — где придётся.

Клим откинулся