Детектив на лето - Анна М. Полякова

— Нет, я с ним, я с ним. — Женщина проворно засеменила за мужем, которого под руки уводили из парка два дюжих молодца, до того стоявшие чуть в стороне и в разговоре не участвующие.

— Миша, тебе к врачу надо. — Вера заботливо взяла Шахматова под руку.

— Да не надо мне к врачу. Легкое сотрясение мозга и так пройдет. Отлежусь сутки в номере и стану как новенький.

— Тогда пойдем в гостиницу?

— Да, пойдем. Барышня Дарья Андреевна, я тут подслушал, как вы своему отцу про купальник говорили. И еще про шампунь, кажется. Так вот, купите себе какой хотите. Я вам должен за чудесное спасение, а в должниках ходить не люблю.

Он достал кошелек и протянул Даше несколько пятитысячных купюр, которые достал, не глядя. Та спрятала руки за спину, испытывая странную горечь. Папа не услышал ее слов про купальник, а Шахматов…

— Я не возьму.

— Разумеется, возьмете. Давайте будем считать, что это в счет вашего будущего гонорара.

Он бесцеремонно засунул купюры в карман ее шортов, и они с Верой ушли прочь, не оглядываясь на Дашу, которая осталась стоять посредине аллеи, глотая слезы, появившиеся откуда ни возьмись. Ясное дело, про кино он соврал. Даже не взял Дашиного телефона! Хотя Шахматов знает, в каком отеле она живет.

Запретив себе ждать появления режиссера и на что-то надеяться, Даша побрела обратно на пляж. Ее не радовал даже роскошный купальник, который она все-таки купила, обнаружив, что денег, оставшихся после покупки шампуня, еще целая куча. Шахматов оставил ей двадцать тысяч рублей. Для пятнадцатилетней девочки — целое состояние. Вернувшись к своим, она уселась на папин шезлонг, даже не спросив его мнения по этому поводу, и погрузилась в «Анну Каренину», заставляя себя не думать ни о чем другом.

На обед вернулись на «Дачу ди Маре», где питание входило в систему «Все включено». Даша надеялась увидеть там Шахматова с Алексеевой, но режиссер, видимо, отлеживался в своем номере, и она немного расстроилась, хоть и обещала себе этого не делать.

После обеда папа и тетя Люда ушли в номер отдыхать, а Даша, натянув новый купальник, снова расположилась у бассейна с книжкой, погрузившись в переживания Анны Карениной, не шедшие, разумеется, ни в какое сравнение с ее собственными, и сама не заметила, как заснула. Телефонный звонок вырвал ее из дремоты. Номер был незнакомый, но спросонья она все же взяла трубку, хотя обычно никогда так не делала. Боялась мошенников.

— Барышня Дарья Андреевна, могу ли я поговорить с вашим отцом? — услышала она в трубке голос Шахматова и громко рассмеялась от облегчения.

— Как вы нашли мой телефон? Михаил Алексеевич, я же вам его не давала, — спросила она, ликующе.

— Вы же детектив, Дарья Андреевна, — рассмеялся он. — Ответьте на свой вопрос сами.

Даша замолчала, напряженно раздумывая, и тут ее осенило.

— Вы с моего телефона звонили своей Вере, — сказала она. — И у нее во входящих сохранился мой номер.

— Бинго! — Шахматов снова рассмеялся. — Я восхищен вами, барышня, и хочу задать вам вопрос, который до меня в 1977 году задал советский режиссер Адольф Бергункер в одноименном фильме: «Девочка, ты хочешь сниматься в кино?»

Марк Качим

Приблудный воришка

На этот раз исчезла губка. Уже вторая за три дня!

Сева с досадой швырнул грязную тарелку, которую так и не начал мыть, в корыто с подогретой водой и пошел распаковывать новую — благо губки для мытья посуды продавались пачками, и он как раз вчера такую купил. Но если так будет каждый раз повторяться, ему этого запаса и на неделю не хватит.

А вчера он недосчитался тряпки. Такой нелепо-жизнерадостно розовенькой, тоже одной из нескольких в пачке.

Он просил продавца посмотреть, нет ли других расцветок, но девушка лишь пожала плечами, мол, завезли только такие.

Сева не стал упорствовать. В конце концов, кому какая разница, какого цвета тряпкой он стол протирает. Тем более что Сева в принципе не собирался приглашать гостей.

Но, видимо, гости нашли путь в его дом сами. Тряпка, губки — это был далеко не весь список. И если носков он регулярно недосчитывался и дома, в городской квартире, то щеточку для обуви, дорогую фирменную зубную щетку, которую он специально заказывал на маркетплейсе, и тапочек из новенькой, специально купленной для поездки в родительский дом пары на происки вероломной стиральной машины было не списать.

Сева помыл посуду, разложил ее сушиться на лавочке во дворе и вылил грязную воду под старую яблоню, как всегда делала мать. Мыльная вода вряд ли была полезна растению, но мать жила в этом доме больше семидесяти лет и поступала так каждый день, а яблоня была живее всех живых. Сева решил, что месяц его отпуска вряд ли как-то изменит ситуацию, а новые хозяева пусть поступают как хотят. Может, они и вовсе спилят дерево, кто знает. Хотя об этом Сева предпочел бы не знать — яблоню было жалко. Собственно, поэтому он и решился на продажу: после смерти родителей ухаживать за домом и садом было некому.

А приезжать сюда от силы раз в год и видеть, как некогда ухоженный дом скукоживается и ветшает, было еще больнее.

— В доме нужно жить, — раз за разом повторяла мать. — Без человека он не может.

Сева смеялся: ну надо же такое придумать. Его городская квартира без малого десять лет пустовала, пока Сева ее не купил, и ничего. Не развалилась. Но, приехав в отчий дом через год после смерти мамы, Сева ужаснулся, увидев, в каком он состоянии. Окна мутные, будто затянутые бельмами глаза старика, крыша пошла пятнами, краска на стенах полопалась. Входить внутрь было страшно, но было уже поздно выезжать обратно в город, пришлось бы петлять по проселочным дорогам в темноте. Сева с опаской, но открыл дверь и вошел внутрь.

А утром не поверил своим глазам — дом словно расправил плечи. И окна уже были не такие грязные, и ржавчины на крыше оказалось немного, больше было оставшихся с прошлой осени опавших листьев. А краска… она потрескалась, еще когда отец жив был.

Королевой дома была печка. Огромная, добротная. Ее возводил прадед-печник. Сейчас было лето, и топить необходимости не было, но Сева все равно разводил по вечерам огонь — с ним было веселее. Готовить в печи он не умел, да и зачем? Поэтому печка служила скорее камином да развлечением, добавляя уюта и колорита в его одинокие теперь вечера.

Днем же грустить