Восточная прогулка - Марина Серова

в таких случаях. Не записанный в телефон, конечно. Он был выжжен в памяти, как татуировка, сделанная раскаленной иглой. Цифровой отпечаток друга, который однажды спас мне больше чем жизнь — спас репутацию. Я набрала его, используя не обычное приложение для звонков, а специальную программу, которую Гром когда-то впихнул мне в телефон со словами: «Жень, это твоя личная рация в ад. Без записей, без метаданных. Звук проходит через семь прокси-серверов и шифруется так, что даже я, написавший этот код, через пять минут не вспомню, о чем мы говорили».

Связь установилась не сразу. На том конце проходила целая цифровая эстафета. Я слышала в трубке тихие щелчки, фоновый белый шум, и наконец — голос. Сонный, сиплый, но мгновенно узнаваемый.

— Алло? — сказал Гром. — Кто на линии «Валькирия»? Это или Женька, или у меня серьезные проблемы с безопасностью.

— Это я, — ответила я. Голос звучал хрипло от усталости. — Проснись, боец. Работа.

На том конце послышался шорох, звук отодвигаемого стула. Голос Грома стал четче, профессиональнее.

— Женя. По голосу слышно — твой день не задался. Что стряслось?

— Цифровая гнида, Дима. Такая, что мне самой противно. Мне нужно, чтобы ты ее вскрыл, препарировал и сделал из нее такое досье, чтобы любой следователь прослезился от умиления. Срочно. Прямо вчера.

— Рассказывай, — просто сказал он.

В его голосе не было ни удивления, ни страха. Была готовность.

Я коротко, по-военному, изложила суть: клиент — журналист, картель, снайпер, который знает все наши шаги. Обнаружен шпионский софт в личном телефоне клиента, автоотправка координат через «дырку» на контакт с инициалами. Малиновая иконка. Финансовые переводы с офшоров на карты, привязанные к этому номеру.

— Я клонировала его телефон, — сказала я. — У меня тут вся его цифровая тушка. Мне нужно передать ее тебе. Безопасно. И чтобы ты на основе этого вытащил все: кто владелец этого номера «с инициалами», откуда конкретно идут деньги, всю переписку через «дырку», желательно с привязкой к реальным лицам из картеля. Улики должны быть железными. Не «похоже», а «точно».

Гром молчал секунд десять. Я слышала, как на том конце стучит клавиатура.

— «Дырка» — это серьезная игрушка, — наконец сказал он. — Самоуничтожающиеся метаданные, одноразовые каналы. Но если у тебя есть полный клон с доступом к кешу и служебным журналам… это как иметь ключ от сейфа, в котором лежит инструкция, как взломать дверь. Возможно. Я не обещаю, что вытащу все, но копнуть глубоко — да. Как передашь данные?

— Через наш канал «Сова», — сказала я.

Это был наш с ним код для передачи файлов. Принцип был прост, как грабли, но работал. Я загружала файл в специально созданную, зашифрованную «песочницу» в облаке, доступ к которой был только у него и который самоуничтожался через пятнадцать минут после первого входа. Представь, что ты оставляешь записку в дупле определенного дерева в дремучем лесу, и только тот, кто знает, какое именно дерево и в каком лесу, может ее взять. А через пятнадцать минут дупло зарастает мхом. Примерно так.

— Понял, — сказал Гром. — Готовлю «дерево». Скидывай. Приоритеты?

— Первое: идентификация владельца номера с инициалами. ФИО, фото, привязка к официальным документам. Все. Второе: цепочка переводов. От кого, кому, когда. Особенно крупные, около даты выхода статьи. Третье: любые пересечения этого номера или счетов с известными фигурантами дел о «Кавказстрое» или другими подобными структурами. Все, что сможешь.

— Будет сделано. — Его голос стал сосредоточенным, я слышала, как он уже погружается в свой цифровой океан. — Жень, а что с тобой и клиентом? Вы в безопасности?

Я посмотрела в полуоткрытую дверь комнаты, где на диване, свернувшись калачиком, спал Артем. Его лицо в сером свете зари было беззащитным, почти детским. Он не знал, что его мир, его доверие — все это уже было взломано и выставлено на продажу. И я была тем человеком, который должен был вручить ему счет. Не сейчас. Но скоро. И от этого у меня в груди сжалось что-то тяжелое и неудобное. Не чувство вины. Скорее, профессиональное сожаление. Сожаление о том, что самая сложная часть работы телохранителя — это не отбивать пули. А подбирать осколки того, что остается от человека после того, как его мир рушится.

— Пока да, — ответила я Грому. — Нора есть. Но она временная. Как только у тебя будет что-то конкретное — сразу мне. Любым из наших каналов. Это теперь главный приоритет.

— Не подведу, — сказал он просто и положил трубку.

Связь оборвалась. Тишина снова заполнила кухню, но теперь она была другой. Не звенящей и пустой, а наполненной тихим гулом начавшейся работы где-то там, в цифровом пространстве. Я передала гниду. Теперь ее будут изучать под микроскопом. А у меня оставалась своя часть работы. Земная, грязная, тактильная.

Я положила телефон, завернула его обратно в фольгу. Потом подошла к рюкзаку и начала превращение. Спортивный костюм полетел на спинку стула. Я натянула поношенные рабочие штаны темно-серого цвета. Материал был грубым, немного колючим. Потом — синюю футболку с почти нечитаемым логотипом какой-то строительной конторы. Сверху — ветровку болотного оттенка, потертую на локтях и плечах. Одежда сидела мешковато, скрывая очертания тела. Я проверила пистолет в сумочке.

Затем — лицо. Я собрала волосы в тугой пучок и надела темную вязаную шапку, надвинув ее почти до бровей. Очки убрала. Вместо них — простые прозрачные линзы без диоптрий. Они были едва заметны, но слегка искажали форму глаз, делая взгляд чуть более рассеянным. Последние штрихи: в карман ветровки — помятая пачка самых дешевых сигарет и зажигалка. В другой карман — старый складной нож с тупым лезвием, чисто для антуража.

Я подошла к зеркалу в прихожей, которое висело криво и было покрыто мутными разводами. Отражение было идеальным. Я видела не Женю Охотникову, телохранителя. Я видела уставшего, немолодого мужчину, который работает где-то на стройке или в ЖЭКе, который не выспался, у которого ноет поясница и который думает только о том, чтобы дожить до зарплаты. Плечи были ссутулены, взгляд — отсутствующий, направленный куда-то в пол. Походку нужно будет сделать шаркающей, вялой. Невидимость — это не когда тебя не замечают. Это когда на тебя смотрят и сразу же забывают, потому что в тебе нет ничего запоминающегося. Ни ярких деталей, ни энергичных движений, ни цепкого взгляда. Ты — часть пейзажа. Как фонарный столб или лужа. И в этом — твоя сила. Потому что на столб не обращают внимания, пока не нужно на него опереться. А уж тем более — пока он не ударит тебя током. Маскировка — это