Восточная прогулка - Марина Серова

Артем сидел на краю дивана, в той же позе, в которой я его оставила. Сгорбленный, будто невидимая тяжесть давила ему на плечи. Он не спал. Его глаза были открыты, но взгляд был пустым, бесприютным, направленным куда-то сквозь стену, в несуществующую точку. Он не видел комнату. Он видел, наверное, обломки своего вчерашнего мира.

— На, — сказала я, протягивая ему стаканчик. Голос прозвучал чуть хрипло от напряжения. — Горячее. Пей. Мозги прочистит.

Он медленно, будто с огромным усилием, повернул голову. Взгляд долго блуждал, прежде чем сфокусироваться на стаканчике в моей руке. Он взял его. Пальцы обхватили пластик твердо, без той мелкой дрожи, что была раньше. Но в этой твердости не было силы. Было оцепенение, деревянная покорность.

— Спасибо, — пробормотал он. Голос был сиплым, невыспавшимся. Он сделал маленький, осторожный глоток, сморщился. — Крепкий.

— Так и надо, — сказала я, делая еще один глоток кофе. — Чтобы все шестеренки в голове встали на свои места. Как самочувствие? Если не считать общего впечатления, что тебя переехал каток.

— Голова… тяжелая, — ответил он монотонно, глядя теперь уже на содержимое стаканчика. — Все тело будто чужое. Болит каждая мышца, про которую я не знал, что у меня есть. Но… да, жив. На удивление жив. Спасибо тебе.

Он сказал это без пафоса, без эмоционального надрыва. Просто констатация факта: «Жив». И в этот момент внутри меня что-то болезненно сжалось. Не чувство вины. Скорее, тяжелое, неудобное профессиональное сожаление. Он благодарил меня за спасение от видимой, осязаемой угрозы — от пуль, от погони. Он даже не подозревал, что я пока что спасаю его и от другой, невидимой угрозы, которая могла бы добить его вернее любой снайперской пули. Он был живой, ходячей мишенью, чья самая уязвимая точка была не физической, а где-то глубоко внутри, в том самом месте, куда бьет предательство. И я, его телохранитель, должна была сейчас защищать не только его тело, но и выстраивать хрупкий барьер вокруг его разума. Пока не придет подкрепление в виде цифровых улик от Грома. Пока правда не станет нашим оружием, а не его палачом.

— Не за что, — отрезала я, и голос прозвучал суше, чем я планировала. — Работа такая. Деньги платят не за красивые глаза и не за сочувствие. Платят за результат. А результат — это ты, живой и способный когда-нибудь доехать до дома.

Он попытался улыбнуться. Получилась жалкая, кривая гримаса, которая скорее выдавала боль, чем облегчение.

— О статье… — начал он снова, и в его голосе прозвучали первые нотки чего-то, кроме апатии. — Я тут думал, пока сидел. Материал вышел. Его уже не остановить, не выдернуть из печати, не стереть из сети. Даже если меня… ну, если со мной что случится. Дело сделано. Картель «Кавказстрой» получит по заслугам, рано или поздно. Просто… интересно, увижу ли я это. Увижу ли, как они получают.

— Увидишь, — сказала я, глядя ему прямо в глаза, вкладывая в слова всю возможную уверенность, которой у меня самой было не так много. — Если будешь слушаться. И не будешь делать глупостей. Самых очевидных.

— Какие еще глупости? — Он хрипло, беззвучно рассмеялся, и в этом смехе прозвучала отчаянная, нагоревшая усталость. — Мне кажется, я уже исчерпал лимит на неделю, нет, на месяц вперед. Вчерашнего хватит на десять жизней.

— Лимитов не бывает, — парировала я, делая еще один глоток кофе. — Ты это должен понимать лучше меня, человек слова. Особенно когда речь идет не о людях с пушками, а о цифровых следах. Этот шпионский софт на твоем телефоне — это не просто вирус, не банальная слежка. Это сигнальный маяк, который все время кричал в эфир: «Вот мы! Вот мы!» И пока мы его не обезвредили полностью, пока не выяснили, на кого именно он работал и какую цепочку питал, мы находимся в зоне риска. Постоянного. Поэтому мы снова должны двигаться. Сидеть на одном месте, даже в такой норе, — значит дать им время на анализ провала, на выстраивание новых гипотез и на новый удар. Наш фантом на промзоне, куда я отправила ложные координаты, скоро развеется. И тогда они начнут искать нас по новой.

Он кивнул, медленно, понимающе. В его глазах, все еще тусклых, мелькнула искорка чего-то похожего на профессиональный интерес. Журналистский инстинкт, цепляющийся за логику, за причинно-следственные связи, даже если эти связи вели в ад.

— А кто… — он замолчал, подбирая слова. — Кто стоит за этим? Ты уже что-то знаешь? Хотя бы теорию?

— Есть предположения, — сказала я наконец, не отводя взгляда. Важно было казаться абсолютно уверенной в этом. — Но это пока только предположения, версии, построенные на косвенных уликах. Для любых действий, для любого следующего шага нужны железобетонные доказательства. Не моя уверенность, а факты, от которых не отвертятся в кабинете следователя. Их как раз сейчас собирает и проверяет мой человек. Как только у него будут конкретные, подтвержденные данные — я все тебе расскажу. Честно. А пока… — Я поставила пустой стаканчик на пол. — А пока нам нужно сменить локацию. Мы не можем сидеть и просто ждать звонка в этой норе. Это тактическое самоубийство.

Я встала, демонстрируя, что разговор окончен и решение принято.

— Тот, кто за нами охотится, не будет вечно смотреть на пустой холодильный цех в промзоне. Ему нужно время — может, час, может, два, — чтобы понять, что его обманули. Чтобы проанализировать ошибку, проверить каналы, начать строить новые предположения. Эти часы — наш главный и, по сути, единственный ресурс. И мы обязаны использовать его на полную катушку, чтобы быть в движении, постоянно менять картину, пока он только вычисляет наше следующее возможное местоположение. Сидеть здесь, в этой квартире, — значит добровольно загнать себя в угол и ждать, когда дверь в него выбьют. Одевайся.

Он посмотрел на меня секунду, две. Потом без возражений поставил и свой стаканчик. Поднялся с дивана. Движения были медленными, будто скованными, но осознанными. Он не спорил, не задавал лишних вопросов. Он надел свой потрепанный анорак грязно-зеленого цвета, поправил на носу очки. Из состояния овоща, отключенного от реальности, он понемногу переходил в состояние солдата, который просто выполняет приказы, не вдаваясь в их смысл. Это было не идеально, но значительно лучше полной апатии.

— Я готов, — сказал он, выходя в прихожую. Его голос был ровным, без эмоций.

— Хорошо. Слушай внимательно, — скомандовала я, поднимая рюкзак и закидывая его на одно плечо. — Идем быстро, но без паники и бега. Я выхожу первой. Ты за