Смерть негодяя - Мэрион Чесни Гиббонс

– Веди себя прилично, – предупредила Присцилла.

– Разумеется, – угрюмо ответил Генри, подумывая, не напомнить ли Присцилле, что один из ведущих лондонских колумнистов описал его как «самого обаятельного мужчину Лондона».

Как только они вошли в дом, Генри заметно оживился. Он всегда пребывал в поиске новых острот для бесед после ужина. Окинув взглядом гостиную Маккеев, он оценил каждое свидетельство дурного вкуса. На полу лежал ковер ядовито-зеленого цвета с вышитыми нежно-розовыми махровыми розами. На обоях – абстрактный черно-оранжевый узор. Все поверхности заставлены кошмарными фарфоровыми статуэтками: кошками, собаками, маленькими девочками, придерживающими юбочки. Чехол на чайнике тоже изображал куклу в кринолине. Над камином на стене висела украшенная мишурой фарфоровая тарелка с изображением домика в кричащих красно-желтых тонах с подписью «Дом моей бабушки Хилан»[11].

Генри твердо вознамерился развлечь собравшихся. Он рассказывал о знаменитостях, с которыми встречался, об экзотических странах, в которых побывал. Он часто повторял: «Это, конечно, станет для вас сюрпризом, но…» Однако постепенно он начал сомневаться, не сказал ли он лишнего.

Присцилла почти ничего не говорила. Маккеи, поначалу любезные и очень воодушевленные, теперь лишь безучастно поглядывали на него. Генри не мог с этим смириться. Он начал расспрашивать Маккеев об их жизни, но на все вопросы они отвечали вежливыми односложными фразами. Когда Присцилла поднялась и сказала, что им уже пора, Генри испытал большое облегчение.

Они ехали в тишине, а затем Присцилла негромко спросила:

– Обязательно было вести себя так высокомерно, Генри?

– Я был очень вежлив, – холодно ответил он. – Господи, Присцилла, да с ними невозможно было говорить. У них интеллекта не больше, чем у свиньи.

– Это не так! Они очень интеллигентные и очень чувствительные люди, и они сразу же поняли, что ты посчитал их дом просто смехотворным. Ты разглядывал все вокруг с таким нескрываемым злорадством.

– Что еще скажешь? Что мне надо было восхититься их вкусом? – усмехнулся Генри. – Все эти уродливые украшения… Да там непонятно, что хуже: ковер или обои.

– Это называется «домашний уют», – отрезала Присцилла. – Сам посуди, если бы ты рос в окружении только старых-престарых вещей, которыми до тебя пользовалось еще несколько поколений, ты бы тоже скупал все яркое и новое. Благодаря правительственным грантам все изменилось. У Маккеев впервые за всю их жизнь появились какие-то деньги. Только люди, привыкшие жить в роскоши, находят старую мебель красивой. Между прочим, сын мистера Маккея – искусствовед, он закончил Университет Глазго. Эти люди другие. И они почти всегда знают, о чем ты думаешь. Да и вообще, что такое «хороший вкус»? Перед отъездом, еще в Лондоне, мы ходили на ужин к твоим друзьям, к тем сбрендившим дамочкам на Понт-стрит. Все было очень изысканно, да и кухня первоклассная, но хозяйки – визгливые вульгарные тетки. И кстати, украшать уборные всяким якобы забавным хламом – это предел пошлости.

Ванную своей лондонской квартиры Генри украсил умеренно эротическими викторианскими фотографиями.

– Не надо меня поучать! – огрызнулся Генри. – А что насчет небывалого количества фальшивок у тебя дома? Фальшивые доспехи, фальшивые панели на стенах – твой отец, видимо, и полковник фальшивый.

Присцилла поджала губы. «Если бы Генри был женщиной, его бы прозвали той еще сучкой», – подумала она.

– Не вижу никакого смысла говорить с тобой, – сказал Генри. – Послушай, мы все на взводе из-за этого убийства.

– Я не на взводе! – Возмущенный голос Присциллы, казалось, наполнил всю машину. – Не было необходимости рассказывать о странах, в которых ты побывал, а потом так старательно объяснять, где именно на карте мира они находятся. Когда ты говорил о Лоуренсе Оливье, то мог бы называть его по фамилии, а не «дорогим Ларри». И я могу только предположить, что «дорогая Мэгги» – это принцесса Маргарет, поскольку вряд ли ты имел в виду Маргарет Тэтчер. Не понимаю, как тебя вообще выносили коммунисты. Им, должно быть, очень нравилось твое высокомерие. Ты что, был одним из тех придурков, кто развлекал левых милыми историями о разврате и побоях в Итоне?

– Заткнись! – заорал Генри, поскольку Присцилла попала в точку.

– И не подумаю, – ответила она. – Ты как будто специально разучился быть джентльменом, а теперь решил стать им снова, вот только забыл, что нужно говорить и делать. Ты даже нож с вилкой держал будто пару карандашей. Такие, как мистер Маккей или даже старый мистер Макфи, – вот настоящие джентльмены.

– Да что ты вообще понимаешь?! Строишь из себя белую кость со своим «не сегодня, Генри» и ханжеским промытым умишком, – прорычал Генри.

– Мы определенно не подходим друг другу, – тихо проговорила Присцилла.

– Ты сильно перенервничала и наговорила чепухи, – примирительно произнес Генри. – Разве я не прекрасно поладил с членами Ассоциации крофтеров? Честное слово, дорогая, я пользуюсь большим успехом в Лондоне, ты что, забыла?

– Так это в Лондоне, – мрачно ответила Присцилла. – А тут все по-другому.

Генри пожал плечами и замолчал. Она была в плохом настроении. Он поговорит с ней, когда они вернутся в дом.

Погода испортилась. С востока надвигались мрачные черные тучи, как бы напоминая, что осень на шотландском Высокогорье наступает рано. Засохшие деревья вдоль дороги с треском покачивались, а под нависшими тенями гор поблескивали горные озера, окруженные вереском. Две Сестры, две горы над Лохдубом, резко выделялись на фоне неба будто вырезанные из черного картона.

Присцилла проехала мимо главных ворот, где толпились замерзшие журналисты и операторы с камерами, и остановилась спустя милю у заброшенного охотничьего домика.

– Пройдешь немного вперед и попадешь домой в обход журналистов, – сказала Присцилла.

– А ты куда?

– Неважно, – процедила она.

Генри пробормотал что-то себе под нос и вышел из машины.

Как только машина с ревом отъехала, он повернулся и направился обратно к главным воротам. И почему он должен упускать такой прекрасный шанс засветиться перед камерами? Проезжая мимо, Генри разглядел в толпе журналистов лондонского телевидения. Когда он подошел, пресса встретила его с восторгом.

Хэмиш вернулся в полицейский участок. Старший детектив-суперинтендант Чалмерс остановился в гостинице Лохдуба. Блэр, Андерсон и Макнаб перебрались в пансион на другом конце набережной.

Его вечерние хлопоты были прерваны двумя американскими туристами, у которых сел аккумулятор. Хэмиш помог им завести автомобиль, а потом пригласил на чай. Это была очень милая пара из Мичигана. Хэмиш, как и большинство шотландцев, с американцами чувствовал себя гораздо свободнее, чем с англичанами. Он с удовольствием проболтал с ними почти час, а на прощание велел обязательно зайти в автомастерскую, когда та откроется в