Король теней - Жан-Кристоф Гранже

«При малейшей проблеме, — предупредил араб, — вы вернетесь назад».

«Какого рода проблема?» — спросил Свифт.

– Вот увидишь. Они всегда есть.

Мужчины, управляющие машиной, — не обычные люди. Хайди никогда не видела туарегов, но когда сталкиваешься с легендой, узнаёшь её. Простая аналогия: в этом багряном городе эти синие люди похожи на капли неба. Слёзы чистого индиго, которые не желает поглощать пыль.

Дело в том, что у них нет лиц.

Они носят вуали, но не так, как мусульманки, чья чёрная ткань разрезает их лицо, словно гильотина. Они с гордостью, даже изяществом, прячутся под платками. Осторожные, хрупкие. Эти мужчины не стыдятся своих лиц. Напротив, они словно оберегают их. Тайна, да, но и гордость тоже.

Мешки, тюки, канистры с бензином… Эти манёвры бесшумны. Всё заглушает песок. Хайди сама чувствует его укусы на лице и сквозь одежду, словно нападение насекомых или паразитов.

Она всё ещё там, сидит на пороге агентства, но совершенно не в себе, в том смысле, в каком это слово употребляют наркоманы. Пьяная, обдолбанная, под кайфом… Она даже не помнит, зачем она здесь. Нет, даже не в этом дело: она больше не имеет ни малейшего представления о своём предназначении на Земле. На самом деле, она её покинула. Она плывёт, плывёт, летит…

–Линадхаб!

Это слово – сигнал к началу. Она встаёт и, отряхивая зад, бормочет строчку из «Маленького принца» Сент-Экзюпери: «Что-то светится в тишине».

Ему кажется, что это лучший эпиграф для его прогулки по бессмыслице.

31.

Сегюр не из пустыни, но всё же время от времени сталкивался с Великим пожаром. Он знает, что значит выдерживать сотни часов под палящим солнцем, наблюдать за однообразным, кажущимся неподвижным пейзажем, предаваться галлюцинациям, мельком видеть целую череду видений, подпитываемых жаждой и светом, пока бродишь по дюнам. Вы сказали мираж?

Для него пустыня, даже безграничная, — всего лишь ступенька. Все люди с чёрным сердцем знают, что Сахара — это врата в другой мир — мир Центральной Африки. После Алжира с его засухой, Нигера с его равнинами, Камеруна с его саваннами, следуют зелёные языки Южного Судана, леса Центральноафриканской Республики, буйные просторы двух Конго… Кишащая жизнью вселенная, которая окутывает тебя, словно изумрудный плащ, и в конце концов гасит твои чувства, почти затопляя их…

Пока что Сегюру приходится довольствоваться редкими кустами, оазисом тут и руинами там, словно растаявшими на солнце. Живых существ мало, а то и вовсе нет. Чаще всего это полузакопанные, белесые трупы, остатки каравана…

Двигаясь на юг, он испытывает странное ощущение, будто вновь следует по следам собственной судьбы. Как эта история ужасных убийств может вернуть его на следы прошлого?

Он открывает окно и закрывает глаза. Под лёгким ветерком (январь — лучшее время года для Северной Африки, тёплый днём и прохладный вечером) он позволяет воспоминаниям уплывать прочь, словно пассатам или Гольфстриму, сквозь которые он бы словно проплывал.

Время от времени он приоткрывает один глаз. Жёлтые дюны, коричневые глыбы, чистое небо, и всегда эта двойственность, сине-бежевая… Всё это похоже на единое полотно, отделанное по краям золотой тесьмой, ласкаемое солнцем, чьё убийственное течение можно очень медленно проследить в небе.

Препятствий становится всё больше, но все они одинаковы: большую часть времени это песок. Вади (реки) постоянно пересыхают, блокируют дорогу и прорезают настоящие овраги. Мы пробуксовываем колёса, увязаем, скатываемся, подкладываем алюминиевые листы под колёса, толкаем… и снова трогаемся.

В пустыне самое страшное — это встреча с другими людьми. Заброшенная деревня, караван, и вдруг всё одиночество мира обрушивается на тебя. Словно масштаб пейзажа становится очевидным только тогда, когда в кадре появляется человек. Это присутствие даёт ощущение глубокой изоляции, царящей на этих плато. Сотни, тысячи километров пустоты, простирающейся до самого горизонта, далеко-далеко.

Бутылка воды. По мере того, как путешествие продолжается, потребность утолить жажду подпитывается тревогой и опасениями… Даже при достаточном запасе каждый глоток становится драгоценным. Один глоток, чтобы измерить невыносимую жажду, иссушающую этот уголок Земли.

Сегюр поднимает взгляд и видит вдали крошечные, одинокие сооружения. Солеварни – обитатели плато, люди и животные, всё ещё ищут этот жизненно важный ресурс. Или урановые рудники. Пустыня говорит только на одном языке: на языке геологии. Её единственное богатство лежит под землёй.

Доктор возвращается к своим сокровенным размышлениям. Сахара, несмотря на свою необъятность, – это огненная прихожая. За этим суровым пейзажем, за этими немасштабными рельефами (невозможно определить, близко ли то, что видишь, или за много миль), он чувствует Чёрную Африку. Он не суеверен. Он не верит и в судьбу, и в эту, вопреки его представлениям о собственной воле, идею, что «всё предрешено». Тем не менее, это неожиданное путешествие больше не похоже на быструю поездку в Танжер, чтобы спасти юную девушку, а скорее на возвращение в прошлое.

Не доктор Даниэль Сегюр направляется на юг, а черный континент движется к нему, словно гигантский грузовой корабль, рассекающий моря и пески.

Да, теперь он может почувствовать силу его притяжения.

32.

– Что это, черт возьми, такое?

Внедорожник только что сбавил скорость. Он уже хрипит и кашляет. Звуки, похожие на звуки старого чахоточного трупа.

– Что сейчас происходит?

Муссар не отвечает; Range Rover делает это за него с усталым шипением. Последний спазм, и всё спокойно.

Муссар, не отличавшийся особой разговорчивостью, молча выходит из машины. Подняв капюшон, он выпускает настоящий вулканический шлейф; теперь кашляет он сам.

Вне себя от страха, Свифт открывает дверцу машины и выпрыгивает. Коснувшись земли, он понимает, что уже наступает ночь, что его ботинки вязнут в пустыне – и что они просто застряли.

Ни звука поблизости, кроме шипения ветра. Ни тени насекомого, птицы, дерева – ничего. Окаменевший пейзаж. Скелет пейзажа, лишённый запаха и сока.

Муссар с грохотом захлопывает капот – ЩЕЛК! – и выглядит таким же выразительным, как и сама металлическая крышка. Он что-то бормочет, и Свифт случайно замечает, что водитель ни слова не говорит по-французски. Это лучший вариант.

Возможно, он преувеличивает, но он не может смириться с тем, что снова упустил свою добычу. Он начинает реветь в сумерках, бросается на колени в дюны, ощупывает их голыми руками, яростно жестикулируя, чтобы найти неизвестно что.

Наконец, он сворачивается калачиком в вырытой им яме, несомненно, ожидая, когда его засыплют песком. Насмешки не убивают. К счастью, иначе Свифт бы просто погиб.

33.

Ситуация мрачная, отрицать её