Король теней - Жан-Кристоф Гранже

Толчки грузовика будят Хайди. Её мышцы напрягаются, руки сжимаются, шея застывает. Она готова безропотно проехать ещё несколько километров. Пустыня однообразна, даже гипнотизирует. Очень быстро мы оказываемся в состоянии внушения, впитывая контуры трассы до бессознательного автоматизма.

15:00. Ничего не изменилось. Мы проехали 150 километров или всего 10, но в любом случае результат тот же. Хайди больше ничего не видит. Иногда она засыпает. Иногда образы накладываются друг на друга. Образы сна. Образы пустыни. Чёрные пятна. Белые вспышки. Всё пусто, веки морщатся, как папиросная бумага. Под ними солнце и смерть сливаются воедино.

Вдруг – караван. Из грузовика невозможно было разглядеть, везут ли люди соль или финики, специи, просо… Больше всего впечатляло их количество. Двести-триста верблюдов шли друг за другом гуськом. Медленная, торжественная, безмолвная процессия, протягивающая свою тень по пологим склонам дюн. Издалека этот непрерывный, плавный марш напоминал мираж. Целая армия теней, тонких, как тростник, и цепких, как колония муравьёв.

«С точки зрения зоологии, — замечает Сегюр, — это дромадеры. Но здесь все говорят „верблюды“».

Грузовик не съезжает с дороги из-за такого незначительного инцидента, но караван приближается. Какое разочарование! Те, кто пять минут назад казались повелителями пустыни, теперь превратились в измождённых бродяг. Жилистый великан носит ботинки без шнурков, ребёнок закутан в заплатанную куртку из искусственного твида, подросток облачён в несколько шляп, платок, мешковатые брюки и пальто, завязанное верёвочкой… Ещё один несёт меч, но его однорукавное пальто распорото сзади… Это сахарский вертеп беззакония.

Наконец, водители останавливаются. Никто не знает, почему. Туареги, головы которых обмотаны тканевыми тюрбанами, просят таблетки аспирина, ручки, хлеб… Их французский такой же ломаный, как и их одежда: слова оборваны, предложения обрывочные…

Некоторые дрожат от лихорадки, другие выглядят совершенно одурманенными, большинство едва стоят на ногах. Хайди наблюдает за дромадерами, или верблюдами, как вам больше нравится. Их ведут, но вид у них безгранично претенциозный. Даже в общественных банях она никогда не видела таких оскаленных лиц.

Она оборачивается и видит Сегюра, загорелого, как инструктор по водным лыжам, и Свифта, тоже загорелого, как марсельский рыбак, которые стоят за перилами, наблюдая за караванерами. Ей самой хотелось бы оценить своё преображение, но она отказывается искать зеркало в сумке; боится того, что может увидеть.

Сегюр больше ничего не говорит, оставив попытки выступить в роли проводника. Она благодарна ему. Она больше не могла вынести ни слова. Она словно ошеломлена солнцем, тонет в его сиянии. Она возвращается к погонщикам верблюдов: невозможно представить себе народ, более гармоничный с окружающей средой. Эти призраки напоминают окаменелости. Возьмите небо, солнце. Добавьте несколько тысяч лет. Получаются туареги.

Хайди улыбнулась уголком лица (и от этого ей стало больно). Скоро, подумала она, они станут такими же. Нищими света, бродягами засухи…

35.

Агадес.

Хайди не думала, что такое место может существовать. В кино – да, где всё фальшиво, или в мемуарах писателей, которые всегда приукрашивают, но не в реальности. И всё же, спорить больше не о чем: город действительно существует, весь красный, пульсирующий, бурлящий жизнью.

Им потребовалось ещё несколько часов, чтобы добраться до него. Его часы, зарытые в песок, уже сломались, но, должно быть, было пять или шесть вечера. Тени были длинными, а облака в небе цвета сахарной ваты.

Сначала они увидели оранжевую массу, появившуюся на горизонте, затем здания стали чётче, особенно выделялась глинобитная мечеть, минарет которой возвышается, словно Пизанская башня, сложенная из сырой земли, ощетинившаяся боковыми балками, торчащими по бокам, словно шипы. Издалека она похожа на гигантский кактус.

Они въезжают на окраину фактории, местность, мало чем отличающуюся от самой пустыни, разве что дюны здесь квадратные и с окнами. Колодцы, пальмы, акации: земля утоляет свою жажду. Её недра таят в себе нечто гораздо более ценное, чем уран или нефть: воду.

Хайди, всё ещё цепляясь за борта грузовика, ничего не упускает. Караваны прибывают одновременно. Они похожи на реки, текущие не в море, а в озеро, в устье реки…

Туареги? Их тысячи. Они выглядят гораздо лучше прежних бродяг. Их головные уборы необычны: завязанные, обёрнутые, скрученные платки, скреплённые огромными серебряными брошами. Они также носят кинжалы и мечи, рукояти которых инкрустированы золотом, серебром и бирюзой. Сидя на своих дромадерах, каждый из них упирается босой ногой в шею животного, чтобы управлять им: газ, тормоз, сцепление – всё управляется быстрыми нажатиями пальцев ног.

Женщины? Сидя в тени гигантских деревьев, они укладывают волосы, красятся и поют. Время для бьюти-рутины. Хайди затаила дыхание. В отличие от мужчин, их лица открыты, что являет собой захватывающую дух демонстрацию изящества.

Их макияж — не способ подчеркнуть красоту; это целый мир, рисующий узоры, символы и орнаменты на их коже. Что это за материалы? Хайди их не знает, но подозревает, что это глина, хна и всевозможные пигменты. И индиго тоже, конечно же; голубоватые блики, мерцающие едва заметными намёками на их лбах и веках, — это результат окисления этих листьев.

Их овальные, золотистые, сияющие лица украшены фибулами, серьгами и кольцами для носа, которые украшают их, а порой и сдирают с них кожу, чтобы еще больше усилить их сияние.

И подумать только, как она восхищалась бледнокожими, растрепанными куколками из Ле-Бэн. Эти женщины, под напомаженными косами, разрушили все её старые стандарты, её нелепые парижские критерии. Истинная красота здесь – она тёмная, даже задумчивая, заигрывающая с плодородной землёй, чернотой сланца и блеском сурьмы. У туарегок кожа такая гладкая, что забываешь о её структуре, о текстуре – остаётся только рука, чтобы поверить в неё.

Машины резко тормозят. Раздаются гудки. Все устремляются к городским воротам. Почти пробка. Верблюды с их цапельными ногами и нарочитой походкой выделяются на фоне пыльных верхушек деревьев. Это похоже на сцену, написанную жёлтым мелом на чёрно-зелёном холсте.

Мы проходим через ворота. К шуму прохожих, внедорожников и верблюдов добавляется ритмичный стук тыкв, по которым бьют женщины, напевая завораживающие мелодии. У Хайди случается галлюцинация: дромадеры словно танцуют или, по крайней мере, идут в такт, словно танцовщицы, поднимая ноги в такт.

Грузовик останавливается на подобии парковки, водители сбрасывают пассажиров на землю, словно мешки с картошкой. Кашляешь, делаешь три шага, чтобы восстановить равновесие, и вот мы на месте: приехали.

В шуме магазинов, бартеров и встреч Хайди различает женские вопли, поднимающиеся к небу (казалось, у них ком в горле). Они высокие, пронзительные и резкие. Они пронзают кожу и череп, сводят с ума, но, похоже, никого это не волнует.

Верблюды отдыхают, мужчины суетятся перед прилавками, женщины-скульптуры