Зима возмездия - Андреас Грубер

— Ладно, тебе виднее. Буду через час.

Фло записал адрес и отключился. Наверняка опять зарылся под одеяло.

Эвелин расчесала кошек, убрала чашку и оделась. Брючный костюм, белая блузка, шарф. Для квартиры профессора это, пожалуй, чересчур, но являться к нему в трениках и кроссовках совсем не хочется. К тому же одежду потом всегда можно отдать в химчистку.

Она взяла полицейский протокол с фотографиями с места преступления и сведениями о Михаэле Коттене, прихватила баночку ментоловой мази — той самой, какой пользуются сыщики у трупов, — накинула пальто и вышла.

Через полчаса Эвелин уже стояла на пятом этаже старого дома у Венского Дунайского канала перед дверью с номером тринадцать.

Профессор Янеке всегда был странным чудаком. И при этом — самым одиноким человеком, какого Эвелин знала. Поговаривали, что у него тяжёлая депрессия, но Эвелин думала иначе: он просто всё ещё оплакивает покойного спутника жизни, тоже психолога.

Странности Янеке начались с того, что в один прекрасный день он стал выходить из квартиры лишь затем, чтобы вынести мусор к контейнерам на первом этаже, — а с некоторых пор перестал и это. С тех пор минуло уже почти три года.

Благо был интернет: всё необходимое профессор заказывал онлайн. Квартира тем временем превратилась в свалку настоящего «Плюшкина»: выбросить хоть что-нибудь хозяин не мог и лишь время от времени выставлял за дверь мешок с пустыми упаковками, который соседи великодушно уносили.

На приёмы Янеке являться перестал и работу судебного эксперта потерял. С тех пор зарабатывал на хлеб случайными статьями.

Эвелин позвонила, хотя знала, что профессор не соизволит подойти к двери. Да дверь и не запиралась. У Янеке нечего брать, кроме старого хлама.

Она нажала на ручку и вошла. Её встретили сумрак и затхлый дух слежавшейся бумаги и спёртого воздуха. Соседи, конечно, правы, когда говорят, что у него свинарник, — но я последний человек, который возьмётся его перевоспитывать. Напротив, она принимала Янеке таким, какой он есть.

Эвелин медленно двинулась сквозь полумрак. Профессор расставил по квартире больше двух дюжин разваливающихся деревянных поддонов, оставшихся от последнего ремонта дома. По ту сторону этой баррикады комнаты служили складом.

Хлам уже громоздился до самого потолка: бесконечные стопки журналов, иллюстрированных еженедельников, газет, книг, видеокассет, киноплёнок и магнитофонных бобин, упаковок, полотенец и старого белья. И всё это чудовищно смердело.

Проходы между поддонами напоминали окопы Первой мировой. Они вели в ванную, на кухню, в спальню и в уборную, опознать которую можно было лишь по табличке на двери:

«Stand up for your rights, sit down for your piss». (Стойте за свои права, чтобы помочиться - садитесь).

Эвелин прошла дальше — в сумрачную гостиную, чьи окна были забаррикадированы стопками газет. Тут она и достала из сумочки ментоловую мазь, втёрла немного под нос. Это перебьёт смрад минут на пять, не больше, но и того хватит, чтобы обоняние притерпелось. Главное — не дать слабину и не выскочить посреди разговора на лестничную площадку глотнуть воздуха.

— Доброе утро, господин профессор.

— А, Эвелин, рад вас видеть.

Янеке сидел к ней спиной за столом с ноутбуком, закутавшись в старый махровый халат, который много лет назад был синим и который он когда-то, во время оздоровительного отдыха в термах, «прихватил» в качестве так называемого «сувенира».

При всём состоянии квартиры сам себя Янеке не запускал. Помытый, свежевыбритый, от него даже пахло дорогим лосьоном после бритья, под халатом — чистая рубашка. И ногти, насколько Эвелин могла разглядеть, тоже в порядке. Эта двойственность многих сбивала с толку, но я давно её приняла и больше вопросов не задаю.

Янеке склонился над монитором, заливавшим комнату синеватым светом, дописал фразу и обернулся.

— Эвелин, — пробормотал он, окинув её взглядом. — Вы становитесь всё краше.

Он снял очки, протёр стёкла влажной салфеткой, выуженной из кармана халата, и снова водрузил на нос.

— Вы тоже, — ответила она. — Шикарная причёска, и халат вам очень к лицу.

— Премного благодарен. Я видел на вашем сайте, что вы взяли в контору помощника адвоката.

— Да, толковый молодой человек. Я попросила его подъехать сюда — если вы не возражаете.

Янеке окинул взглядом гостиную, словно ему вдруг снова сделалось неловко за то, как он живёт.

— Он умеет молчать, он деликатен?

— На него можно положиться.

— А хорош собой?

— О, ещё как. Только, боюсь, ориентация у него иная, чем у вас.

— Хм, какая досада. Но пусть всё равно приходит. Чем я могу быть вам полезен?

Эвелин рассказала о видео, о том, что на нём, об убийстве Иоганна Вульфа, о своём подзащитном и о его предстоящей операции. Всё — не называя имён.

— И теперь у меня вопрос: мой подзащитный — гомосексуал или…

— Дорогая Эвелин, — перебил Янеке, — вы произносите слово «гомосексуал» так, будто стесняетесь сказать «гей».

Он сложил руки и сцепил мясистые пальцы на животе. Тут она заметила у него на запястье золотую цепочку.

— Я подумала, что… «гей» звучит слегка снисходительно.

— Снисходительно? Помилуйте. Ни один гей не назовёт себя «гомосексуалом». Как это вообще звучит? Слово «гомосексуал» в ходу разве что у консервативных гетеросексуалов.

Эвелин тут же дала себе слово впредь употреблять это слово только в исключительных случаях.

— Нет, дорогая моя, мы — геи, просто геи. — Янеке улыбнулся и пожал плечами. — Между собой мы и вовсе зовём друг друга «педиками».

— Значит, вас бы совсем не задело, если бы я назвала вас педиком?

— Минуточку! — Он поднял ладонь. — Тут есть тонкая разница: вы это говорите или я!

— Понимаю. Я и правда слышала, как геи между собой в шутку зовут друг друга «маленький педик», но…

— Именно. А вот если бы нас так назвал гетеросексуал, мы восприняли бы это как оскорбление. Как с чернокожими из Гарлема. Они сами зовут друг друга «ниггерами». Но стоит белому сказать чёрному «ниггер»… о-о, о-о! — Он замахал рукой.

— Можно мне присесть? — Эвелин покосилась на кресло, заваленное ворохом проспектов.

— Да, конечно. — Он широким жестом указал на кресло. — Если вас это не смущает. У меня сегодня ещё руки не дошли до уборки.

— Ну что вы.

Возможно, он и впрямь говорит это всерьёз. Эвелин переложила брошюры на пол и опустилась в кресло.

— Так что же может происходить в душе у моего подзащитного? Он