Искатель, 2008 № 11 - Журнал «Искатель»

— А закоренелого преступника можно жалеть? — поинтересовался Олег, внимательно слушая гостя.

— Нет. Закоренелый преступник уже знал, что его ожидает соблазн, и заранее был готов на преступление. Такой человек — не совсем человек.

Олег Замков согласно кивнул и налил по рюмке «Зубровки».

— Вы не за рулем?

— У меня нет машины.

— А как же вы ездите на природу? — почти испуганно спросил Олег, заранее отказывающийся поверить, что разумный человек может обходиться без поездок на природу.

— На машине друзей или общественным транспортом, — ответил Санников.

— Но ведь ездите и в походы ходите? — одобрительно спросил Олег.

— А как же, иначе от меня ничего не осталось бы, — подтвердил гость.

— Вы знали, что Светлана — соучастница и, быть может, вдохновительница преступления?

— Теперь знаю. Но вряд ли вдохновительница. Она слишком любит комфорт, а здесь надо себя ломать. Она могла дать намек. А потом цепочка мелких обстоятельств опутывает, и человек уже не знает, как отступить от задуманного.

— Отчего же вы не сказали мне о своем подозрении? — строго и с тяжелой готовностью разочароваться в госте спросил Олег.

— Я был уверен, что сумею уговорить ее прийти к вам с повинной.

— Так уговорите же! — с горьким азартом воскликнул Олег. — Это крайний час для нее! Крайний. Вот прямо сейчас позвоните, я выйду, чтобы вас не смущать, и поговорите с ней по душам... в том случае, если душа у нее в наличии.

Последняя фраза была камнем в огород Саныча. Неужели Олег так быстро его раскусил?! Да, Сан Саныч знал за собой эту ошибку: он видел большинство людей более глубокими и тонкими, чем они видели себя. Он их своим зрением разноцветно подсвечивал.

Олег вышел на кухню что-то приготовить. Александр с волнением набрал номер — этот номер имел для него свой запах, свой душевный вкус — прохладный, мятный и чуть пряный, запах красоты пополам с грехом.

— Света, добрый вечер, это я.

— Узнала, мог бы не сообщать. Что новенького?

У нее даже голос пошатывался.

— Я прошу тебя сказать следователю всю правду, — он чуть не добавил: «будь мужчиной». — Ради тебя прошу, поверь мне, из ямы надо когда-нибудь выбираться. Со временем она станет еще глубже. Выходи на свет! Светик, умоляю тебя!

— А ты приедешь ко мне? — спросила она в настроении рокового каприза.

— Сейчас?

— Да, а когда же! Мы живем только сейчас! (О, она перешла на изречения, со страхом отметил он.) Если приедешь, мы обсудим то, что ты мне предлагаешь. У меня одной сил не хватит, я растеряна, я разбита... — Впервые за годы их знакомства она зарыдала.

— Приеду, — с болью пообещал он и положил трубку.

Скомканно, зажато вышел на кухню. Олег жарил рыбные палочки, сковорода громко шипела. Он о чем-то думал перед появлением гостя, потому что высказал продолжение своей мысли:

— Современная женщина чувствует себя неуютно, если не лжет своему мужу. В таком случае она чувствует себя несовременной и чуть ли не ущербной. Самоутверждение приняло извращенные формы; люди соревнуются в цинизме. Прекрасный пол в этом деле шагнул вперед, а мы галантно пропустили. Это их беда, но наша вина.

Фраза повисла в воздухе, потому что смущенный Александр откланялся и вышел. Он собрался к ней, ему было тяжело с кем-то разговаривать.

Четверг. Света и Александр

Мечту хочется оберечь от проверок, мечта не терпит экзаменов. Порой она заключается в чем-то невыразимом, а невыразимое опасно доверять словам. Слова из сокровенной тайны слепят граненое определение, которое уже не будет содержать правды, но зато будет доступно критическому рассудку. С точки зрения рассудка почти всякая любовь — слабость, мечта и дурь. То же можно сказать о любви Александра Санникова к циничной Свете, но его любовь не только высвечивала в ней нечто людям не видимое, но внушала самой Свете предчувствие своей душевной глубины. Как таинство — его любовь была права. Как предмет для внешней проверки — она никуда не годилась.

Он ехал к ней понуро, как ученик на страшный, провальный экзамен. Скоро их души разъединятся. Он понимал, что создал образ, далекий от реальной Светы, но этот образ делал ее лучше. И она тоже об этом знала и берегла свой лучший образ, автором которого был ее бывший школьный учитель. Пришла пора этому развалиться.

Быть может, он — последний остров ее достоинства, и поэтому раньше она готова была на многие потери, лишь бы не опозориться перед ним. Но это уже в прошлом, теперь она преступница. С каждым днем своего молчания, запирательства, она становилась преступницей все более матерой. Так твердеет покойник... перед распадом.

Чтобы отныне уже не беречь себя и не заботиться о своем образе, она решила разом покончить с проблемой своих отношений с ним. Она напилась, и ей все бьио глупо, грубо и легко. Но она все же хотела не выбросить, а раскусить конфету, которую годами хранила в специальной баночке — в сердце.

Он подходил к ее дому с жалким лицом, он храбрился и все равно тяжко вздыхал. Многие мужчины боятся женщин. Наверное, именно потому, что женщины для них — экзамен. Или еще почему-нибудь? Света, например, панически боялась ночных мотыльков; они безвредны, экзаменов не устраивают и оценок не ставят; тут испуг непонятный, подсознательный. Может быть, на мужчин действует подобный страх перед женщинами?

Света тоже боялась Александра, он — единственный мужчина, кто внушал ей страх. Почему других не боялась? Потому что не были ей дороги. Также и мужчины боятся женщин, если дорожат ими, их отношением. А кому на всех наплевать, тот никого не боится и похваляется своей пустотой как смелостью.

Если ее что-то интересовало, она задавала ему вопрос, и он отвечал так, что ей всякий раз хотелось его слова записать, она просто ленилась. Она знала, что он — мудрый. Не умный, ибо жить не умеет, но мудрый. Ему и не к лицу уметь жить.

Такого мужчину хорошо любить на расстоянии. Хорошо поддразнивать его и себя возможной близостью, но черту переступать не следует. Света все это понимала, но теперь махнула рукой. Она готова была провалиться куда-то, где нет вообще ничего, даже памяти о себе. Провалиться или спастись.

Она встретила его молча. Так встречает мужа после долгой разлуки изменившая ему, несчастная жена. Она сразу развернулась, чтобы вернуться в комнату; он в сумраке видел ее пятки и прозрачную ночную рубашку на голом теле.

В квартире не было того ковра — носителя безвинной