Искатель, 2008 № 11 - Журнал «Искатель»

— Когда я говорю с человеком, я хочу видеть его лицо, в темноте легко соврать.

— И при свете можно соврать.

— Хорошо, тогда я к вам поднимусь.

— Не надо, мы шутим. Давайте, мы отсюда побеседуем, только больше ничего мы не знаем.

— Как зовут того мужика, который хвастался добычей, и где его можно найти завтра?

— Зоб! У него такая кликуха: Зоб. — Им опять стало весело. — Его можно найти во дворе тринадцатого магазина. Он дружит с грузчиком Чебурашкой.

— Пока, ребята! Идите домой! Уже одиннадцатый час, родители волнуются.

— Не-а, им плевать, — сказал самый хулиганистый голос.

Олег пошел к машине. Вот какое почти в центре Москвы место... Здесь некогда собирались шить армейскую форму, потом делец выкупил недостроенное здание, но был убит и его задумка умерла вместе с ним, а в торце здания самовольно приютилась автомастерская, которую энергетики губили частым отключением электричества. Ныне остался бермудский пустырь.

Стройка — брошенная. Дети — заброшенные. Женщина — сброшенная...

Олег уходил отсюда со стыдом, осознавая ненормальность такого положения: взрослый — более того, сотрудник правоохранительных органов! — не может или не смеет вывести подростков из гиблого места. Неужели у взрослых не осталось никакого авторитета? Отчего так изменился мир? Какая же сила его искажает? Он оглянулся и увидел, что здание смотрит на него с неизъяснимой угрозой — вестибюль ада.

Не случившееся опознание

Толстая соседка Лолы не волновалась до вечера среды. Обычное дело: Лола выходит из дому поздно вечером и возвращается лишь следующим днем: таков режим работы. Но уже полные сутки прошли. Между Лолой и толстой Таней установился обычай перезваниваться перед возвращением — хотя бы для того, чтобы узнать, что купить домой, а также для согласования расписания, передачи звонков, заказов и т. п. Они перезванивались отнюдь не из сентиментальности.

Юлин телефон был отключен или находился вне зоны действия сети. Таня перебирала возможные тому причины.

У них столь грубая профессия, что всякая душевность отмирает. Именно поэтому проститутки не совершают самоубийств; только нежный человек способен столь жгуче на жизнь обидеться, чтобы с ней навсегда расстаться. Нет, они закаленные. У этих девушек профессия опасней, чем журналистика или испытание самолетов. А с морально-эстетической точки зрения — несравнимо страшней.

Если бы некий человек жил в яме под общественным сортиром, то, глядя вверх, он видел бы лишь извержение мочи и кала. Его мнение о мире было бы таким: жизнь — это вонь и гадость, а люди — это мешки с нечистотами, и они приходят ко мне, чтобы все это на меня сбросить. У проституток подобное видение человека, ведь они смотрят на мир из ямы полового сброса, куда мужчины сливают лишний, зудящий сок плоти, они в проститутку облегчаются. И так же как у живущего под сортиром, у проституток односторонне-искаженный взгляд на мир и душа такая же искалеченная. На основании унижений они как бы получили право видеть себя в ореоле жертвенности, чуть ли не героизма (жаль, не сложился у них героический эпос) — на фоне злобного презрения к окружающим. Право это ложное, поскольку они сами в свою яму прыгнули.

Достоевский смотрел на них взглядом христианского романтика и в соответственных тонах описал нам Сонечку Мармеладову. Попадись эта придуманная Сонечка настоящим проституткам в лапы, они ее продали бы в рабство или поработили. Они и сами могут ограбить или забить ногами слабого, ибо живущий в яме жалости к другим не имеет.

Толстая Таня глянула на часы и, сделав мину удивления, решила покопаться в Юлиных вещах. В ее голове маленькой мышкой прошмыгнула мысль: а вдруг с Юлькой что-то случилось?! Тогда ее добро перейдет к Тане! Она обнаружила деньги... Господи — четыре тысячи! Она ощупала их и оглянулась на дверь. Дверь была закрыта. За дверью могла оказаться только хозяйка — старуха, у которой они давно снимают комнату. Старуха сама в молодости грешила передком-задком, потому и глядела на хитрых дур без упрека или брезгливости — исключительно с алчным, ревнивым прищуром: «Могли бы поболе платить кобылы старухе!» Впрочем, кроме положенных денег, хозяйке неурочно перепадало вино или угощение, привозимое девочками с ночного.

Трехцветная Таня (она красила волосы под кошечку) застряла возле чужих вещей. Она никак не могла решить, как поступить: взять купюры, сложенные ровно и довольно толстенько, такие плотно-хрустящие, или потерпеть до завтра? Возьмешь, а вдруг Юлька вернется — тогда на старуху пропажу не свалишь: старуха знает порядки, она сама велела девкам свою комнату запирать на ключ. Таня сдержала душевный порыв и села на койку. По экрану телека бегали озверевшие люди, там убивали кого-то, а здесь было тихо и деньги лежали на дне застегнутой сумки в коробке из-под конфет, обмотанной скотчем. (Там же хранился аптечный пузырек с прозрачной жидкостью, буквально несколько капель. На приклеенном кусочке пластыря было написано «сердечное!!!».) Таня заново обклеила коробку лентой, хотя следы ее вторжения остались: кое-где скотч отодрался вместе с бумагой. Мышка жадности в ее душе росла. К двум часам ночи она превратилась в крысу. Эта крыса заставила Таню желать, чтобы Юля угодила в какую-нибудь гибельную историю. Деньги были важней. И не являлся сон к Татьяне. Она вслушивалась в подъезд, но дверь все не хлопала внизу, и крыса в душе росла. То была мистическая тварь: крыса — мечта, бестелесная, она состояла из психической энергии Тани и все больше этой энергии забирала, отнимала у Тани в процессе своего роста.

Утром толстая Таня проверила исправность мобильника, потом глянула на себя в зеркало. Она выглядела как поэт, всю ночь мучимый трудным стихотворением, — с потухшим взором, с фиолетовыми кругами вокруг глаз.

Попусту обзвонила немногочисленных общих знакомых. Пора было бы заявить в розыск, но она и позже не заявила об исчезновении подруги: не хотела ничего выяснять.

Вот по такой малой причине женское тело, найденное на пустыре, не обрело ни имени, ни истории, ни осмысленного возмездия.

Света вечером в среду

Начиная с воскресенья, Света основательно выпивала каждый день. Утром в среду она впервые в жизни ощутила позыв опохмелиться. Выпила пива — стало муторно. Наплевав на грядущую вторую половину дня, она улеглась под одеяло. Во сне она меньше страдала, чем наяву. Ей снились кошмары, но от них она как-то отмахивалась. А наяву душа неотвязно ныла, чем изводила Свету. Некуда было от этого неизъяснимого недовольства собой и всем на свете деться — только напиться и спать. Она проснулась еще засветло, но не сама, а потому что в дверь позвонили: пришла юная соседка Лена. Пришла