Пуля от Ван Гога - Алексей Викторович Макеев

то, как она упала без сознания? Забыл про такие важные детали от волнения, зато запомнил всякие мелочи? Допустим, он не слышал падения Ольги, поскольку очертя голову бежал на чистейшем адреналине в сортир, чтобы отсидеться там и спрятать пистолет. Подобное предположить легко. Но кудрявый непременно видел бы Дементьеву выходящей из бухгалтерии и крепко запомнил бы этот факт.

Гуров почувствовал, что нащупал важный след, и спросил:

– Святский был вооружен?

Павел и Алекс оба выпрямились в струнку, едва не подпрыгнув от неожиданности. Парень поразился сильнее всего, отчего сделал рыбью морду, выпучив глаза и захлопав ртом. Этого вопроса не ждал никто.

– Что вы молчите? – наседал Гуров, сообразивший, что дело нечисто. – Вам задали очень простой вопрос. Когда вы целились в Олега Тимофеевича, он держал в руках оружие или нет? Быть может, на столе перед ним лежало оружие?

– Нет, ничего не было! С какой стати?! – переполошился Павел. – Я не видел! Мне не до этого было!

В его голосе вновь послышалась истеричность, кадык запрыгал.

– Та-ак, – многозначительно протянул полковник, – оружия вы, стало быть, не видели и гражданку Дементьеву в коридоре не встретили… Чего-то вы недоговариваете, Павел Иванович.

Ничего не соображающий Алекс лихорадочно крутил головой, переводя взгляд с Гордеева на Гурова.

– Почему вы не сказали, что видели Ольгу Дементьеву? Или не видели? – повысил голос Лев Иванович. – Где вы на самом деле находились?

Кудрявый согнулся в три погибели и, рыдая навзрыд, погрузил лицо в ладони. В его плаче более не звучало злости, лишь сопливая жалость к себе. Павел понял, что заврался и что его вранье разоблачили.

– Гражданин Гордеев, это вы убили Олега Тимофеевича Святского?

Гуров знал ответ заранее и знал, что этот ответ будет честным.

– Не-э-эт… – донеслось блеяние сквозь рыдания.

Крепкая широкая ладонь отвесила смачный подзатыльник по черным кудрям.

– Дубина! Какого фига ты… – возмущенно начал было Новиков, сообразивший наконец, что к чему.

– Алекс, хватит! – остановил полковник. – Он сказал так назло нам. Всем нам.

Парень никого не убивал, разумеется. А оговорил себя просто потому, что был зол. Потому, что хотел внимания. Потому, что обиделся на отшившую его девушку. Потому, что ему надоело лидерство мускулистого доминанта Алекса. Но главным образом потому, что ощущал себя пленником уже не первый год. И последний час, проведенный в буквальном смысле за решеткой, послужил триггером для истерики.

– Это все из-за вас! Тебя и Ольги твоей! – рявкнул кудрявый, поднимая на Новикова опухшее, зареванное лицо. – Без меня решали мою судьбу. Решали, какие из моих картин достаточно хороши для вас, а какие недостаточно. Что вы понимаете в искусстве, торгаши?!

Красный, точно вареный рак, он утирал лицо насквозь сырым рукавом худи.

– Они выбрали не ваши оригинальные работы, а картины, написанные по эскизам Федотова? – спросил Гуров голосом настолько спокойным и ровным, словно в упор не видел никакого эмоционального взрыва и признания в убийстве.

– Да… – едва слышно прошептал Павел, а затем заговорил громче и четче: – Мишка в тот день напился в стельку, больше обычного. Он ничего не сообразил, даже не заметил пропажи. Решил, что сжег эскизы. Он часто сжигал свои работы. А потом Мишку просто выгнали из училища за бесконечные попойки и дебоши. И я понял, что смогу использовать его наработки. Начал писать на их основе свои картины, и случился прорыв, пришла известность. Но это была не моя известность. О моей краже никто не знал, а я все равно словно в тюремной камере сидел.

– Теперь вы свободны, Павел, – подавшись вперед, так же негромко произнес Лев Иванович. – Наконец-то свободны и можете стать самим собой.

Он неспешно поднялся с пуфика и направился прочь из зала. Мужикам надо побыть один на один, без посторонних. Павел расскажет о своем обмане Алексу и, пожалуй, покинет живопись навсегда.

Еще один подозреваемый вычеркнут из списка. И не только это радовало полковника. Разговоры об эскизах Федотова помогли заострить внимание на словах Олега Тимофеевича, которые тот произнес с дисплея ноутбука.

«Нужно поскорее найти эскизы к ненаписанной картине Святского», – поставил перед собой новую задачу Гуров.

Глава 6

– Он этого не делал!

Стоило Гурову вернуться к женщинам с «мужской половины», как на него набросилась Елена. Она держалась в стороне от Ольги, Полины и Ирины Васильевны, сколотивших нечто вроде сплоченного кружка подружек по несчастью. Рябовой не требовалось общения, уединенное созерцание улицы сквозь оконное стекло успокаивало ее психику интроверта. Но после истерики парнишки женщина всполошилась, пожалуй, не меньше, чем после выстрела.

Обеими руками Елена вцепилась в руку Гурову, прямо-таки повисла на ней. Полный тревоги и страха взгляд бегает по лицу полковника, дыхание загнанное, слева на лбу, у виска, бледно-фиолетовым меандром пульсирует венка.

– Он не убивал! Это неправда! Что он сказал вам?

– Он не виновен, не переживайте, – как мог, постарался успокоить писательницу Гуров. – У парня случился нервный срыв. Последнее время Павел находился под большим давлением, и здешняя обстановка спровоцировала этот взрыв.

Пальцы выпустили рукав и затеребили золотую подвеску на чокере.

– Ах вот как… Увы, это место может негативно повлиять на человека, подвергшегося сильному стрессу, – проронила Рябова. – Мысли о Ван Гоге отягощают собственные думы…

– Вы о том, что Ван Гог во время нервного срыва отрезал себе мочку уха?

– Кстати, это миф. Я его исследовала, – поправила она. – Его придумал доктор Гаше, наблюдавший Винсента некоторое время.

– Я знаю, кто такой Поль Гаше, – сказал Гуров, всматриваясь в печальное лицо Елены.

– Гоген пошел дальше в сочинительстве, распустил слух, будто Винсент отрезал себе всю ушную раковину, – добавила Рябова. – На самом деле Ван Гог всего-то порезал левое ухо, не отрезал его ни полностью, ни частично. Это зафиксировано в больничных документах.

– Святскому ваша дотошность понравилась бы.

– О да, нравилась. Он такой был. Правдоискатель.

– Павлу ничего не грозит, – заверил Гуров. – Его состояние гораздо лучше, увечить себя он точно не станет.

– Просто он выглядел поначалу таким довольным. Заигрывал с той девочкой, весело болтал с Алексом и Ольгой Борисовной. И не подумаешь, что ему было тяжело. Стало быть, крепился. Все мы такие. Крепимся до последнего, имитируем счастье, которого нет.

Лев Иванович насторожился. До сих пор он непростительно мало внимания уделял писательнице. Незаметная тихоня, сторонящаяся людей, замкнутая. Какие мысли у нее в голове? Судя по тому, что Гуров сейчас услышал, мысли невеселые.

«Последняя осень» – так она сказала о прошлом сентябре. Черт, как название песни! А что нынешний сентябрь, едва начавшийся? Его словно не существует, как если бы женщине не суждено его прожить… Стоп!