Пуля от Ван Гога - Алексей Викторович Макеев

Олег искал не женщину – музу, в этом состояла его роковая ошибка, которую он повторял и повторял в бесплодных попытках завязать отношения с Ольгой. Желал увидеть в возлюбленной прекрасную, вечно юную Симу Метелину, мысленно облачил соблазнительные формы в голубое платьице, но лицо так и осталось невыразительным, пустующим овалом, в котором слабо виднеются блеклые, беспомощные линии графита. Чтобы графит превратился в алмаз, нужны особые условия, любой физик знает. Таких условий в галерее «Пост-Москва» не сложилось, на эскизе не родился алмаз. Ольга не воплотила в себе образ Симы. Святского терзала и угнетала эта односторонняя, надуманная любовь. Неразделенное чувство к несуществующему идеалу. Несмотря на это, заглушить зов сердца мужчина не мог.

Странно то, что этот человек даже в своем слабоволии виделся Гурову неординарным. Иной живописец, обласканный и избалованный славой, не заморачиваясь высокими материями, давно крутил бы бесчисленные интрижки с юными сочными персиками вроде Полины, прельщенными либо его деньгами, либо его популярностью, либо и тем и другим сразу. Каждая любовница служила бы одновременно моделью-музой, но неодухотворенной, максимально плотской. В таких отношениях не промелькнуло бы и намека на чистые порывы сердца. Святский не искал молоденьких девушек, он позволил себе со всей страстью увлечься зрелой женщиной, которой нельзя отказать в интеллекте и тонком вкусе. Он не хотел интриг, не пытался сорвать персик, духовная близость была для него в равной мере важна, как и телесная.

А еще Гурова восхищало, что помутненный разум Святского продолжал цепляться за правду, неприятную, горькую, но остро необходимую этому человеку. Олег Тимофеевич подозревал Дементьеву точно так же, как и безразличный к ее внешности старший оперуполномоченный. Значит, были основания для подозрений. Значит, чем-то Ольга себя выдала. Догадаться бы чем.

Палец Гурова скользил по экрану смартфона. И здесь есть видеодневники, совсем крохотные ролики, записи внезапно набежавших прозрений. Идти сию минуту к Дементьевой не хотелось, для начала неплохо бы сформулировать вопросы касательно ее истинных отношений со Святским. Поэтому Лев Иванович из любопытства решил ознакомиться с одним из роликов, обложка которого изображала набережную Москвы-реки. Датирован той же неделей, что и снимки с эскизами.

– Вечерами все меняется, я становлюсь свободен, – торопливо говорил Олег, позади которого простиралась темнеющая на закате река. – Есть только я и объектив камеры. Он видит меня насквозь и не позволяет мне лгать самому себе. Но днем, когда эта женщина рядом своим теплом, своим запахом, я вновь делаюсь безумным и не отдаю себе отчета. Чувства повелевают мною, я влюблен и не слышу слабый голос разума.

Нет смысла слушать дальше. Имени так и не прозвучало, хотя ясно, о ком идет речь. Ясно и другое: Олег Тимофеевич четко осознавал, что Ольга испытывала к нему холодную отчужденность, близкую к антипатии. Более чем вероятно, что женщина была бы мила и приветлива с коллегой, хотя бы немного, научилась бы уважать его авторитет и обширные знания, по крайней мере. Была бы, могла бы. Если бы он не влюбился в нее. Но тот факт, что этот человек осмелился ее любить и желать, Ольгу страшно раздражал, заставлял ее брезговать Олегом. Она чувствовала себя крайне некомфортно от мысли, что ее сердца добивается тот, кого она не считала мужиком. Ведь Святский не стремился к вершине, а она желает, чтобы за нее боролся прирожденный лидер.

Гуров все-таки нажал на значок воспроизведения, чтобы прослушать запись до конца. Хотелось узнать, какие еще вещи расскажет о возлюбленной художник в минуту просветления.

– Не понимаю, почему со мной такое творится. Как смогла меня поработить эта ужасная женщина? А она ужасна, я не сомневаюсь. Если бы не мои чувства к ней, я бы боролся за увольнение Ольги.

Святского словно прорвало, он в исступленном отчаянии перечислял неблаговидные поступки, недостойные специалиста, который управляет выставочными проектами. Она оказывала давление на экспертов, излишне торопила с подготовкой мероприятий ради пиара, катастрофически снизила качество публикаций – каталогов, альбомов, статей.

Зато непомерно много времени и внимания уделяла мишуре. Голову деловой дамочки занимали кликбейт, хайп, инфоповоды и прочая маркетинговая суетология. Только такой маркетинг не работал, потому что подменял собой тщательное и кропотливое строительство комьюнити и налаживание полноценных отношений с ценителями искусства. Для Дементьевой важнее было поднять ажиотаж и на денек-два захватить внимание тысячи случайных прохожих, вместо того чтобы усердно потрудиться и укрепить сообщество друзей «Пост-Москвы» на годы вперед.

Из ролика следовало, что Святский, болея душой за искусство, критиковал действия Ольги на совещаниях у начальства. Любовь не ослепила его настолько, чтобы презреть участь галереи. Хуже того, в вопросах пиара он проявил компетентность большую, чем посрамленный им «суетолог». Нетрудно догадаться, что опозоренная Дементьева, которой посмел перечить какой-то недомужичонка, многократно призывала в мыслях огонь небесный на лысеющую голову ренегата. Тут уж недолго до планирования убийства.

До чего много фактов указывают на виновность Дементьевой! И ни одной улики, пусть даже косвенной.

* * *

– Радуйся, Лев! – торжествующе возопил Крячко в трубку. – Мы связались с Бескоровайным. Твоя версия подтверждена окончательно и бесповоротно.

Гурова, как и всю команду Крячко, настораживал тот факт, что убийца воспользовался музейным револьвером, который каким-то образом сумел зарядить перед стрельбой. Неужели оружие хранилось заряженным? Самое простое объяснение принцип Оккама признает единственно правильным. Но при расследовании убийств подобные «бритвы» бреют неаккуратно, так недолго и морду лица в кровь исполосовать. Поэтому Лев Иванович разрывался между двумя противоположными гипотезами: либо наган был заряжен, либо убийца пришел со своим оружием, а ушел с двумя.

В телефонном разговоре с Крячко директор Елховского краеведческого музея Никита Данилович Бескоровайный подтвердил, что в барабане револьвера действительно находились патроны. Это обнаружилось, когда Святский и Бескоровайный вместе осматривали экспонат.

Подобного в музеях обычно не случается, выставлять заряженное оружие в экспозиции опасно и поэтому строжайше запрещено. Однако поселковый музей открывался в далеком, послевоенном 1948 году без надлежащего контроля, стихийно, усилиями местных педагогов и старожилов. Первым директором была школьная учительница истории, не имевшая опыта в обращении с коллекциями. Евдокия Петровна Турченкова с радостью принимала новые экспонаты, оформляя их, как умела, и не проводя должного осмотра. Закономерно, что она взяла заряженный револьвер, не проверив содержимое барабана. А владелец трофея, лейтенант Козьма Левченков, смысливший в музейном деле и того меньше, посчитал правильным свой подарок тщательно почистить, смазать и зарядить. Безупречная военная логика!

Что ж, винить этих людей в их невольной халатности нельзя, да и смысла нет. Как неразумно будет и придираться к тем