Тайна дома на холсте - Юлия Владиславовна Евдокимова

— Почему бы вам не присоединиться?

Я вспыхнула. А действительно, почему бы?

Дома за ужином меня ждал сюрприз.

Пока я любовалась закатом, матушка и Клавдия провели семейный совет и пришли к решению возвращаться в город. Им потребовалось для этого всего полдня без мужского присутствия.

Я растерялась. Сейчас? Когда я решила помочь Владимиру и снова начала писать?

— Я не могу…

— В каком смысле не можешь? — удивилась матушка.

— В городе придётся навещать знакомых, принимать их у себя. А я ещё не готова. Здесь всё проще. И я чувствую, как мои душевные раны заживают.

Матушка смотрела на меня долго, прищурившись.

— Ты хочешь остаться одна? Из-за пейзажей?

— Вы же живёте здесь одна. В этом нет ничего особенного.

— Я старая вдова. А ты — молодая женщина, и вокруг творятся странные вещи. Пропала девушка. Этот несчастный Шереметев, о котором только и говорят.

— Я буду осторожна.

Она вздохнула. Покачала головой. Потом сказала:

— Хорошо. Я разрешу тебе остаться. Но при одном условии.

Я подняла брови. Она выбрала не те слова. Кто может мне что-то запретить?

— Ты должна пообещать мне, дорогая, что не будешь навещать Владимира Шереметева без сопровождения.

— Но…

— Иначе ты поедешь с нами в Петербург. Я не шучу, Клео.

Я пообещала. А что оставалось? Поссориться с матушкой?

Оказалось, что пока я гуляла, нас навестил Мишель. Он просил матушку повлиять на меня, предостеречь от опрометчивых поступков. Утром Мишель отправится с ними на станцию. А ещё он ждёт визитёра — присяжного поверенного из столицы.

Интересно. Стоило мне навестить его брата, как Шереметевым понадобился адвокат?

— Ты уверена, что не передумаешь? — спросила Клавдия.

— Уверена.

Она вздохнула и опустила голову. Меня окутал аромат её французских духов, такой же, как у матушки.

— Я понимаю, ты не можешь оставаться со мной вечно. Но никогда не думала, что придётся прощаться так скоро.

— Это ненадолго. Скоро отыщут девушку, и вы вернётесь. Не сидеть же всё лето в столице.

— Присмотри за Мишелем, Клео.

— Ты смешная. Это он должен за мной присматривать.

— Ты же видела, какой он сейчас. Ранимый, растерянный.

Я сжала её плечо:

— Я присмотрю. А ты слушайся докторов. И если я понадоблюсь, сразу присылай письмо.

— Обещай, что всё мне потом расскажешь. С подробностями. И береги себя.

— Обещаю.

— И удачи с рисованием пейзажей! — она рассмеялась.

— Я тоже тебя люблю, — сказала я, чтобы скрыть слёзы.

* * *

Мне пришлось отправить Вересаеву записку: из-за отъезда домашних я не смогу выйти утром с мольбертом. В остальные дни с удовольствием присоединюсь.

В летнее время станция Койволы очень оживлена, но и сейчас, в самом конце весны, к приходу поезда собиралось множество людей: дачники, продавцы хлеба, выборгских кренделей, воды и прочих полезных штучек. Если ты, по нелепой случайности, не купил в дорогу провизии, все можно приобрести прямо здесь, на перроне. Вся масса дачников по выходе из вагонов усаживалась в таратайки – легкие повозки, которые резво катили по ровным дорогам. Карельский перешеек был одним из самых популярных мест отдыха петербуржцев и дачи на «Северной Ривьере» росли как на дрожжах.

Наконец всё семейство загрузилось в поезд. Мы с Мишелем долго махали им вслед.

У таратайки он остановился, откашлялся:

— Клео… мне надо кое-что тебе сказать. Я не был с тобой до конца честен.

Предчувствие беды повисло в воздухе.

— Я говорил, что брат никогда не выходит без сопровождения. Это не совсем правда. Он уже сбегал. Дважды.

— Когда я пришла, дверь была не заперта.

— Это недопустимо. Я наказал лакея.

— Куда уходил Владимир?

— Не знаю. Оба раза его находили у залива, смотрящим на воду, словно он просто гулял.

— Как он выглядел?

— Умиротворённым. Счастливым. — Мишель помолчал. — Ты спрашиваешь, не мог ли он утопить ту девушку? Он не был с ней знаком.

— Но они могли познакомиться во время его побегов.

— Могли. — Мишель нахмурился. — Поэтому я пригласил присяжного поверенного. Хочу быть готовым к любому повороту.

— Погоди. Нет никаких доказательств, что Владимир совершил что-то противозаконное.

Мишель молчал.

— Есть ещё кое-что, — поняла я. — Чего ты не сказал.

— Доктор Смолев, психиатр, который лечил брата, сказал, что я совершаю ошибку, забирая Владимира. Я не стал его слушать. — Лицо Мишеля исказилось. — Но что, если я ошибаюсь? Я ограничил визиты психиатра. А вдруг зря?

— Почему ты это сделал?

— Потому что Владимир счастливее, когда не видит этого человека. И потому что Смолев оговаривает брата: отец платил ему большие деньги, а теперь он их не получает. Клео, если бы ты видела брата, когда я забрал его из лечебницы… Он едва помнил моё имя.

— Но теперь ты беспокоишься.

— Я не думаю, что он причастен. Но все время думаю - как я могу быть уверен?

— Тогда нам просто придётся доказать его непричастность, — сказала я.

Мишель растерялся:

— Как?

— Найти эту девушку. Организуешь мне встречу с её отцом?

— Ну… это легко.

— Хорошо бы ещё узнать, что выяснила полиция.

— Они не оценят нашего вмешательства.

Я оценила слово «нашего». Теперь нас уже трое. Осталось признаться Мишелю, что я нарушила обещание и рассказала всё Вересаеву. И надо написать сестре в Петербург. Клавдия наверняка изнывает от скуки. Так пусть наведет справки о докторе Смолеве.

— Клео… я не хочу, чтобы наше имя связывали с пропавшей девушкой. Даже намёками. Я договорюсь о встрече с её отцом, но с тобой пойдёт Владислав Ксаверьевич.

— Кто?

— Оленевский. Присяжный поверенный из Петербурга

* * *

Мы вышли в предрассветных сумерках. Было зябко, но в лесу заливались птицы. Я думала, что Вересаев поведёт меня на мост, на то место, где мы встретились накануне. Но он свернул на тропинку, которая вилась вдоль реки к заливу.

— Там свет интереснее,- ответил он на мой немой вопрос. — Мост хорош вечером. А утром вода у залива серебряная, почти белая. Тени длинные, и ветра почти нет.

Он нёс мольберты. Я коробку с красками. Мы не говорили, боясь спугнуть хрупкую тишину перед рассветом: лишь хрустит гравий под ногами и где-то далеко лает собака.

У залива было пусто. Вода стояла неподвижно, как зеркало, в