Желтый уровень опасности - Брит Бильдёэн

– То есть?

– Ну как… – говорит Карл, становясь рядом с Уле. – Вы завалились на семейное торжество, отравили собаку моей сестры, а с Уле обращаетесь как с прислугой. Некрасиво как-то.

Уле легко касается его руки.

– Ладно, Карл, спасибо, скоро все будет готово.

Но теперь уже оба охотника выпрямились, и младший вызывающе заявляет:

– Ты прекрасно знаешь, что мы отравили собаку случайно!

– Знаю, и знаю, для кого предназначался яд. В тех рюкзаках отравленного мяса хватит, чтобы погубить целую волчью семью. А волки здесь защищены законом, и вы это знаете, я думаю!

– Мы не… – начинает младший, но старший одаривает его таким взглядом, что тот замолкает.

Потом старший поднимается со стула, расправляет плечи и встает прямо перед Карлом, свесив руки вдоль тела. Он весь с ног до головы серый: волосы седые, борода седая, шерстяное нижнее белье серое с какими-то выцветшими зеленоватыми полосками. Высокий, крупный. Карл противится инстинкту, подсказывающему, что лучше бы отойти на шаг. Стоит, где стоял, но придерживает тележку рукой, так что и Уле приходится остаться на месте. Карл спокойно встречает взгляд старшего. Как там его, Стейн, что ли?

– Много ты знаешь, – медленно выговаривает Стейн. – Но вот спорим, что ты понятия не имеешь, каково жить в тутошних селах, когда вокруг рыщут дикие звери.

– Да просто ужас, наверное. Ведь не больше двухсот лет прошло с тех пор, как у нас в стране в последний раз волк загрыз человека.

– Волки суются все ближе, кто здесь живет, знают. Если бы решения принимали такие, как ты, то в деревнях никого бы уже не осталось.

Карл качает головой. Сколько уж раз он слышал, что “такие, как он”, то есть городские, ни черта не понимают!

– Вы сами толкаете народ бросать свои дома. В зоне расселения волков немало совестливых людей, кого не устраивает, что каждый второй волк, умирающий в Норвегии, погибает от руки браконьера.

– Местные спят и видят разделаться с волками, – жестко бросает Стейн. – Волк – животное-вредитель. Он нашей природе чужой.

– Чужой, да? – Карл переводит глаза со Стейна на Гейра и назад. – Премию за отстрел волка в Норвегии платили с 1730 года, так что в наших лесах он уже долгонько водится.

– В наших местах волков совсем не было уже давно. А бедствием они тут стали только после того, как сюда их стали специально завозить и выпускать. Крестьяне скоро не осмелятся выгонять овец на выпас.

– И сотни охотничьих собак порваны волками, – фальцетом вставляет Гейр.

– Что волков сюда завозят, это конспиративная теория, сто раз разоблаченная, – спокойно говорит Карл. – Скорее дело в том, что охотники видят в волке конкурента и не желают делить с ним добычу. И воюют с ними не ради бедных детишек, боящихся идти в школу, не ради крестьян, оплакивающих своих овечек. А ради собственной выгоды.

Карл говорит, но не сводит глаз с ручищ Стейна, постепенно сжимающихся в кулаки.

– Да ты видел хоть раз пастбище, усыпанное порванными овцами? – говорит Стейн дрожащим от гнева голосом. – Видел бы, не скоро бы забыл.

– Понимаю, как это ужасно, и для крестьянина, и для его животных, – отвечает Карл. – Но все ли крестьяне поддерживают запрещенную охоту на волков? Действительно ли те, кто оплакивает своих животных, сквозь пальцы смотрят на то, чтобы другие животные гибли в муках, наевшись яда?

– Здешние крестьяне нас поддерживают. Ты же можешь подписаться под этим, Уле?

Карл чувствует укол совести за то, что втянул в перепалку Уле. Пытается придумать, что бы такое сказать, чтобы направить разговор в другое русло, но Уле опережает его:

– Но ведь не все согласны с такими методами, – бормочет он.

– Если волков разведется еще больше, всем занятиям и промыслам в наших селах конец, – говорит Стейн, вперив в Уле жесткий взгляд. Потом переводит глаза на Карла. – И да, волки убивают много лосей. Отбирают у нас пищу, отбирают собак, отбирают скотину, отбирают у нас свободу…

– И баб? – тут же вставляет Карл, не сумев сдержаться.

У Стейна бледнеют костяшки на пальцах рук.

– Что ты сказал?

– Ты говоришь, что волки отбирают у вас все, значит, они и баб у вас отбирают?

Похоже, Стейн вот-вот накинется на него.

Уле покашливает.

– Ну, господа, прошу меня извинить, мне через четверть часа подавать праздничный ужин.

И исподтишка бросает на Карла взгляд, говорящий, что лучше бы он тоже сейчас ушел. Они оба разворачиваются к двери и видят на пороге комнаты для собраний наряженных и причесанных юбиляров. На отце темный парадный костюм и белая рубашка, мать в красном платье простого покроя.

– Что здесь происходит? – спрашивает отец.

Стейн так и стоит столбом, а Гейр сдвинулся на самый край стула.

– Да просто немного не сошлись мнением о волках, – говорит Карл с улыбкой. – Пока не договорились, и не думаю, что договоримся.

– Позвольте, – говорит Уле; отец отодвигается, чтобы дать ему выйти и выкатить тележку. – Скоро подаю ужин, – бросает Уле через плечо.

Но тут он обнаруживает, что в холле стало совсем темно, и принимается зажигать свечи, приглядывая одним глазом за происходящим на освещенной сцене. Карл стоит как буфер между отцом и охотниками. Но отец обходит его.

– Так вот они, люди, которые отравили Лабана, – отчетливо выговаривает он, прищурив глаза.

Карл до сих пор помнит, как он ребенком боялся у отца этого острого взгляда прищуренных глаз. Стоило Карлу сморозить какую-нибудь глупость или нашалить, как его пронзали две голубые молнии. Случалось ему отведать и знаменитую директорскую хватку отца. Жестко вцепится в плечо или больно прищемит ухо. Что делать, угомонить отца или выждать, посмотреть, что дальше будет?

А дальше вот что: из коридора входят Анетте и Ян Инге. Облаченный в костюм Ян Инге скрючился в три погибели, поддерживая Лабана за ошейник; Анетте идет бок о бок с мужем, как опора. Кривобокое трехголовое чудище останавливается посреди холла в конусе яркого света из комнаты для собраний. В таком освещении собачьи глаза отсвечивают странным синим блеском. При виде больного пса Стейн сразу сникает. Кулаки разжимаются, руки беспомощно повисают вдоль тела.

– Простите, – кашлянув пару раз, хрипло говорит он. – Простите, – повторяет он чуть громче. – Нам жаль, что так вышло.

Карл исподволь оглядывает отца. Окинув быстрым взглядом сгорбленного пса и бледное лицо дочери, он стоит в своем черном костюме прямой, как натянутая стальная струна, слегка наклонившись вперед. В паре шагов позади него мать, испуганная, но исполненная любопытства. И она, и Карл не сводят с