Форма сохранена - Ярослав Кирилишен

— Антон? — позвала она негромко.

Ответа не прозвучало.

Но ощущение не исчезло. Оно не приближалось и не отступало. Оно просто было. Как давление воды, которое не толкает, но в то же время постоянное. Агата встала. На этот раз медленно, осознанно. Страх поднимался, но не захлестывал. Это был не панический ужас. Это был страх неизвестного — самый трудный, потому что ему нечего противопоставить.

Она вдруг ясно осознала. Дело не в том, что в квартире что-то есть. А в том, что она не знает, что это такое. И не знает, как об этом думать.

— Здесь кто-то есть? — спросила она вслух, сама удивляясь спокойствию своего голоса.

Ответа не последовало. Но пространство словно стало внимательнее. Не враждебным, а настороженным.

Агата почувствовала, как внутри поднимается необходимость. Не желание, не тоска, а именно необходимость. Антон должен срочно вернуться. Не потому, что ей одиноко. А потому, что он всегда умел называть вещи. Давать форму тому, что пугает. Делать неизвестное обсуждаемым.

— Мне очень нужно, чтобы ты был здесь, — прошептала она в пустоту.

И только потом поняла, что говорит не с пространством.

Давление начало спадать. Медленно, неохотно. Комната снова стала обычной. Слишком обычной, почти нарочито. Звуки вернулись на свои места. Воздух стал легче. Агата опустилась на диван, чувствуя, как дрожат колени. Только теперь, когда всё отступило, она поняла, насколько была напряжена. Сердце билось громко, в ушах шумело.

Она провела ладонью по животу. Провела осторожно, почти извиняясь. Не как защитник. Как человек, который признает, что он не всё контролирует. Антон был нужен ей сейчас не как муж и не как опора, а скорее, как свидетель. Как тот, кто видел больше и мог сказать: «Да, это было» или «Нет, тебе показалось».

Она опять посмотрела на телефон. Сообщений не было. Но ожидание изменилось. Оно стало плотным, направленным. Агата подошла к окну и прижалась лбом к холодному стеклу. Внизу ехали машины, кто-то смеялся, кто-то курил у подъезда. Мир продолжал жить, не зная, что в одной квартире возник вопрос, на который пока нет слов.

— Возвращайся, — прошептала она. — Мне нужно, чтобы ты вернулся.

И в этой фразе впервые за всё время не было ни романтики, ни страха. Только ясность.

Телефон лежал на столе экраном вверх. Агата не брала его в руки. Ей казалось, что в этом случае это было бы слишком активно, слишком похоже на панику. Она просто находилась с ним в одном пространстве, как с чем-то живым, что может в любой момент подать знак.

Экран оставался темным.

Она поймала себя на том, что считает не минуты, а промежутки между мыслями. Пока каждая ее мысль заканчивалась одинаково. Если он напишет, то все снова станет реальным. Не безопасным, не понятным. Реальным. А пока сообщение не пришло, происходящее оставалось в подвешенном состоянии, как сон, из которого еще можно проснуться.

Агата села за стол и включила лампу. Слишком резкий свет будто вторгался в пространство, которое не хотело быть освещенным. Она выключила лампу и снова осталась в полумраке. Так правильнее. Это соответствовало внутреннему состоянию.

Телефон слегка вибрировал. Это не сообщение от него, а просто служебное обновление сети. Агата вздрогнула так резко, что сама удивилась. Сердце ударило в горло, ладони вспотели. Она выдохнула, почти рассмеявшись от собственной реакции, но смех не получился.

— Всё нормально, — произнесла она вслух. — Ты просто устала.

Фраза прозвучала убедительно, но не зацепилась. В ней не было веса. Она открыла мессенджер. Последнее сообщение от Антона было коротким, сухим: «Я снова вернулся в Париж. Добрался нормально. Напишу позже». Отправлено почти сутки назад. Агата перечитала его так, будто между строк могло появиться что-то новое.

Не появилось.

Она набрала новое сообщение: «Ты как?» и остановилась. Удалила. Слишком обычно. Слишком похоже на все предыдущие вопросы, на которые он отвечал уклончиво или с задержкой. Вторая попытка: «Мне тревожно». Она смотрела на экран несколько секунд, потом тоже стерла. Это уже было бы требованием. А она пока не хотела требовать. Ей хотелось, чтобы он сам почувствовал необходимость ответить.

Агата отложила телефон и пошла в ванную. Умыла лицо холодной водой. Посмотрела на себя в зеркало дольше обычного. Лицо казалось знакомым, но не своим. Слишком собранным для такого внутреннего напряжения. Когда она вернулась на кухню, телефон всё еще молчал. И в этом молчании было что-то неправильное. Не потому, что Антон обязан быть на связи. А потому, что молчание совпадало с ощущением в квартире. С плотным воздухом. С тем, как день незаметно перешел в ночь.

Она вдруг испугалась.

«А если он не сегодня ответит? Не потому, что не хочет. А потому, что не может», — мысль возникла внезапно и сразу показалась лишней, чрезмерной. Агата попыталась оттолкнуть ее, но та уже пустила корни.

Телефон снова завибрировал. На этот раз долгожданное сообщение. Агата схватила его слишком резко, пальцы соскользнули по экрану. Сердце билось так, что стало трудно дышать.

Она открыла сообщение:

«Я вернусь в течение двух дней. Всё объясню. Пожалуйста, будь дома».

Всего несколько слов. Никаких деталей. Никаких объяснений. Но именно это и подействовало. Тревога не исчезла. Тревога сменила форму. Стала направленной. Осмысленной.

Агата медленно выдохнула. Села. Положила телефон рядом, ладонью вниз, будто накрывая его. Теперь ожидание стало другим. Не пустым. Не рассыпающимся. Она осознала: что бы ни происходило, дальше это будет вместе. И это ощущение — не знание, не уверенность — впервые за вечер дало ей опору.

За окном проехала машина, осветив кухню полосой света. И на мгновение Агате показалось, что квартира снова стала обычной.

Но теперь она была уверена на все 100 процентов.

Это ненадолго.

Глава 12

Человек «до»

Прага 1666 года дышала так, будто у нее была собственная лихорадка. Зима стояла сухая, без снега, но холод пробирал до костей, как будто ветер проходил не по улицам, а прямо по жилкам города. На всех дверях висели черные кресты — свежие, грубые, мазанные дёгтем. Их рисовали ночью, чтобы не смотреть людям в глаза. Чтобы не слышать, как из-за двери кто-то еще пытается дышать.

Запах на улочках стоял такой, от которого хотелось вывернуть легкие. Смесь уксуса, гари и смерти. Особенно смерти. Смерть в Праге была пахучей, тяжёлой, ощутимой, как туман над Влтавой. Колокола били не по времени, а сигнализировали о новых трупах. Каждый раз, когда