Форма сохранена - Ярослав Кирилишен

— Ты веришь в смерть. Ты веришь в ее законы. Но отказываешься верить в те силы, которые эти законы формируют. Разве это не странно?

Адам прижался спиной к столу.

— Что… ты такое?

Шепот стал глубже, превращаясь в немыслимое многоголосие:

— Я есть то, что смотрит из-за границы. То, что видит форму вещей. То, что дает жизнь… и отнимает. Ты называешь это Богом. Другие из вас называют это судьбой. Но я не требую поклонения. Только цену.

Адам сглотнул.

— Цену за что?

— За нарушение смерти.

Он зажмурил глаза.

— Это… неправильно.

— Неправильным ты называешь то, что не вписывается в твои книги. Но книги не спасли Анне.

Грудь Адама сжалась.

— Хватит…

— Ты сам просил. Ты сам звал. Все зовут. Все, кто стоят на границе бездны. Но лишь немногие… решаются вступить туда.

Он упал на колени. Не потому, что тень заставила. Потому что внутри него что-то сломалось. Сломалось мягко, тихо. Как последний ледяной цветок на стекле.

Он сказал:

— Что… ты хочешь взамен?

В лаборатории воцарилась тишина. Тишина, которая звучала как ответ.

Потом тень произнесла:

— Жизнь. Выбор. Твою волю и волю твоих потомков, которые придут после тебя.

Адам прошептал:

— Я… я могу подумать?..

— Нет.

Ты должен почувствовать. И тень коснулась его груди. Нет, не физически. А будто вырезала в воздухе тонкую линию, которая прошла сквозь Адама.

Он болезненно, остро вздохнул. И увидел Анне. Живую. Стоящую перед ним. Она улыбалась так, как всегда. И протягивала ему руку.

— Адам… — тихо позвала она. — Ты вернешь меня?

Он потянулся к ней. Но когда коснулся ее пальцев, то они моментально рассыпались пеплом. Его крик сорвался от боли.

Тень прошептала:

— Я могу дать тебе шанс. Не вернуть мертвых. Это невозможно. Ты можешь управлять только своей смертью и сохранить жизнь тем, кто еще сможет родиться от тебя. Ты можешь стать первым.

Адам дрожал.

— Это… клятва?

— Нет. Это договор.

— И если я… соглашусь?

— Тогда Форма будет хранить твою жизнь. Но от твоего рода потребуется плата. Кровью. Судьбой. Выбором.

Адам закрыл глаза. И понял, что он стоит на черте, на какой не стоял никто из людей, которых он знал. Он должен решить. И его решение станет началом всего.

Глава 13

Человек «после»

Адам долго стоял перед накрытым телом Анне. Свет лампы дрожал от сквозняка, хотя окна были закрыты. Тишина стала уже не просто тишиной. Она была ожиданием. Тень больше не говорила. Она затаилась в углу, как зверь, который знает, что добыча еще бьется, но уже не убежит. Он держал голову руками.

— Я сошел с ума. Это галлюцинация. Сон. Горе. Потеря. Это… — он повторял шепотом, как заклинание.

Но слово «сон» звучало жалко рядом с тем, что он видел. Он прошел к столу, взял лампу и специально направил свет в угол. Направил туда, где была тень.

Ничего. Только неровность стены.

Он резко и больно выдохнул и повернулся назад.

Тень появилась снова. Но уже на другой стене. Плавная, живая, не принадлежавшая ни человеку, ни предмету. Она играючи следила за ним. Следила не глазами, а своим вниманием.

Адам резко опустил лампу. На секунду всё исчезло. Но когда он поднял свет, то тень неожиданно стала ближе к нему. Он сделал шаг назад.

— Нет… — его голос сорвался. — Не приближайся…

Тень не шевельнулась. Но внутри нее что-то мерцало, словно в глубине черного пространства лежал раскалённый металл. И от этого сияния воздух становился плотнее, как перед грозой. Грудь Адама сдавило. Он не смог вдохнуть.

— Отпусти… — выдохнул он. — Прошу… умоляю… отпусти меня.

Ответ прозвучал мягко, почти ласково:

— Если бы ты хотел уйти, то ты бы ушел из этой комнаты.

Адам понял, что это чистая правда. Его ноги будто вросли в пол, потому что он ждал ответа. Он ждал спасения.

Он только прошептал:

— Я… не могу потерять ее…

Тень дрогнула. Как будто сделала шаг.

— Ты потерял. Но еще можешь сохранить свою жизнь в этой чуме и то, что придет после. Можешь заставить смерть и боль отступить от своего рода. Можешь сделать так, что твоя кровь будет жить вечно.

Адам закрыл глаза. И представил Анне. Ее смех. Ее руки. Ее дыхание. Она была для него целым миром. И этот мир сегодня исчез.

— Я… хочу изменить судьбу, — прошептал он.

— Ты хочешь власти. Это одно и то же.

Адам отвернулся. Сердце било, как молот.

«Я не хочу власти. Я хочу жизни».

Но тень, будто угадывая ход мысли, прошептала:

— Жизнь — это всегда власть.

Он снова опустился на колени.

— Что… мне нужно сделать?

Тень не ответила сразу.

Она будто раздумывала.

А потом сказала:

— Сначала поговори с тем, кто еще верит. Тот, кто хочет удержать тебя в мире света. Он должен услышать, что ты уже стоишь в тени.

Адам понял: «Томаш. Монах. Друг. Последняя его ниточка к свету».

Тень сказала:

— И если после разговора ты всё еще захочешь меня… я вернусь.

* * *

Адам шел по пустым улочкам к монастырю, едва чувствуя землю под ногами. Снег не шел, но воздух был холодным, как перед смертью человека. Город выглядел брошенным, будто сама Прага держала дыхание, наблюдая, куда он направится. Лишь у ворот костёла святого Яна Непомуцкого мерцал слабый огонь свечи в окне.

Адам постучал. Дверь открылась осторожно, словно изнутри боялись увидеть чумного стража. Томаш замер, увидев лицо Адама.

— Господи… — прошептал монах. — Ты словно постарел за ночь.

Адам не улыбнулся.

— Мне нужно поговорить.

Томаш отступил в сторону.

— Заходи, но тихо. Братья спят.

Они вошли в маленькую библиотеку, пахнущую пылью, воском и горькими травами, которые монахи использовали для окуривания помещений. На столе мерцала свеча. Томаш сел напротив.

— Говори, — тихо разрешил он.

Адам долго молчал. Потом поднял глаза, и Томаш увидел в них то, чего прежде не бывало. Там была бездна.

— Ты спрашивал вчера, — начал Адам, — хочу ли я победить смерть. Вопрос неправильный. Я хочу… изменить ее правила.

Томаш сжал пальцы.

— Адам…

— Вчера я слышал… голос.

Томаш не удивился. Это удивило самого Адама.

— Голос чего? — осторожно спросил монах.

— Не знаю. Он был не человеческий. Не божественный, — Адам провел руками по лицу. — Что-то другое. Что-то… между. Форма…

Томаш медленно поднялся. Достал с полки старую книгу, переплетённую в темную кожу. Положил на стол и открыл на середине. Там были записи, сделанные чернилами, которым от времени почти не удалось побледнеть.

— Ты