Форма сохранена - Ярослав Кирилишен

повозка с брезентом переворачивала очередное тело в яму у Страговского монастыря, колокол делал три удара в честь Троицы. Сначала их было мало. Потом стало десятки в день. Потом — сотни.

Люди привыкли. Человек привыкает ко всему, если смерть живет рядом долго. Но не он. Не Адам Леван.

Дом Левана стоял у подножия Староместской площади, рядом с аптекой, которая одновременно служила и мастерской, и лабораторией. Под навесом сушились пучки сухих трав: иссоп, ромашка, корень дягиля. Внутри пахло спиртом, уксусом, растертым углем и металлом. Это привычные запахи ремесла, которое в эти годы стало важнее молитв.

Адам — аптекарь по профессии, алхимик по страсти. Ему было двадцать девять лет. Это возраст, когда человек еще верит, что его знания могут что-то изменить. Высокий, жилистый, с руками, покрытыми следами ожогов от печи и потеков кислот. Лицо с резкими чертами, усталое, но не опустившееся. Взгляд — упорный, слишком живой для такого города.

Сейчас он на столе молол корень чемерицы для успокоительной настойки. Пальцы двигались автоматически, а мысли были там, за стеной, где дремала его возлюбленная Анне.

Жена болела третью неделю. Он знал признаки чумы лучше любого врача. Он четко видел темную опухоль под мышкой, фиксировал жар под сорок и сыпь, которая будто меняла тело изнутри. Ее мучало свистящее дыхание и запах, который появлялся только у умирающих. Он знал. Но не хотел знать.

Анне была светлой, тихой, с тяжёлыми русыми волосами и глазами цвета ореха. Она никогда не просила невозможного. Она хотела только жить рядом с ним. Жена часто шутила, что он больше разговаривает со своими колбами и травами, чем с людьми. Он отвечал ей, что колбы редко спорят.

Но четыре дня назад Анне перестала говорить, только смотрела на него глазами, в которых не было страха, только вопрос:

«Ты меня спасешь, Адам?»

Адам бросил пестик так резко, что стекло звякнуло. Он вел себя, как волк, загнанный в угол. Он подошел к двери комнаты Анне, прислонился лбом к дереву.

— Я здесь… — прошептал он.

Ответом был едва слышный кашель.

Неожиданно на улице раздался резкий звук: клац, клац, клац. Кто-то медленно переставлял тяжёлые деревянные подошвы. Адам мгновенно узнал. Так ходят чумные стражи. Люди, назначенные следить, чтобы никто не покидал дома с крестами.

Люди, которые колотили в двери и кричали:

— Мертвых выносить в течение трёх часов с момента смерти! Открывайте!

Адам сжал кулаки. Еще рано. Анне жива. Стражи постучали в соседний дом. Раздался крик. Плач. Потом — глухой удар. Он закрыл глаза. Его город трескался, как старый сосуд. А он, человек знания, ничего не мог с этим сделать.

Ночью к нему пришел посетитель Томаш Седлачек — монах-доминиканец и ровесник Адама. Томаш был тем, с кем они росли, учились читать, а позже спорили о природе души и материи. Томаш верил в Бога. Адам верил лишь в логику.

— Как она? — спросил Томаш, едва войдя.

— Держится, — тихо ответил Адам.

Они стояли у маленького окна, смотрели на реку. На воде отражались огни. Они казались слабыми, словно пульс умирающего.

— Ты знаешь, — сказал Томаш, — что Господь не оставляет тех, кто верит.

Адам резко повернулся.

— Томаш… — голос дрогнул. — Ваш Господь оставляет всех. Посмотри вокруг.

Монах опустил глаза.

— Чума — испытание, посланное нам сверху.

— Нет, это всего лишь еще одна форма биологической смерти, — жестко возразил Адам. — И никакие молитвы ее не останавливают.

Томаш вздохнул.

— Ты всё еще продолжаешь искать ответы там, где их нет.

Адам прошел в лабораторию. Томаш за ним. Маленькая печь еще тлела углями. Стеклянные колбы поблескивали в свете лампы. Серебряные инструменты лежали на столе, как хирургические.

— Я ищу ответ там, где исчезает надежда, — сказал Адам. — Потому что я не могу смотреть, как она умирает.

Томаш тихо положил руку ему на плечо:

— Мы не властны над смертью, Адам.

— Тогда зачем нам разум? — сорвался он. — Чтобы понимать, как мы умираем? Извини, но я не могу принять это!

Он ударил кулаком по столу так, что стекло звякнуло.

— Я найду способ.

— Какой? — спросил Томаш. — Ты хочешь победить смерть, ты хочешь пойти против церкви?

Адам повернулся. Глаза горели.

— Да.

Томаш отступил на шаг. Не от страха, а от понимания, что это путь в пропасть.

— Это гордыня, это смертный грех, — прошептал он. — Ты же знаешь.

Адам прошел мимо него.

— Гордыня — это думать, что смерть только единственный путь, который Бог нам оставил.

Томаш прикрыл глаза, будто молился про себя.

— Берегись, Адам. В такие минуты… что-то темное всегда слушает.

Эта фраза застряла Адаму в горле, как осколок стекла.

Что-то всегда слушает…

Он вышел во двор и долго смотрел на реку. Вода черная. Неподвижная. Как зеркало. И в какой-то момент в зеркале что-то дрогнуло. Не свет. Не отражение. Тень. Но вода не должна давать тень ночью. Адам подошел ближе. И впервые почувствовал, что воды тоже можно бояться, потому что она смотрела в ответ.

Ночь легла на город так тяжело, будто кто-то накрыл Прагу влажным саваном. Адам не спал вторые сутки. Он нервно ходил между лабораторией и комнатой Анне, как маятник, который уже сбился с ритма. В комнате пахло уксусом, травами и горячим телом, которое борется, но проигрывает. Анне лежала на постели, и простыни прилипли к ее коже. Лоб блестел от пота. Она стала такой легкой, как будто болезнь выедала из нее всё, кроме боли.

Адам приложил ладонь к ее щеке. Горячо. Опасно горячо.

Она открыла глаза. Ее зрачки были расширены, как у людей, которые уже не здесь.

— Адам… — прошептала она почти без воздуха.

Он накрыл ее руку своей.

— Я здесь, любимая. Я не уйду.

Она попыталась улыбнуться. Слабая попытка. Почти призрак улыбки.

— Мне снилось… что ты стоял на мосту. И вода под тобой была… живая.

Адам замер. Она не могла этого знать. Она не видела того, что он видел там в воде. А значит — это неслучайно.

— Анне… — он наклонился ближе. — Не думай об этом. Просто дыши. Я рядом.

Она закрыла глаза. Слеза скатилась по виску.

— Адам, мне не страшно умирать, — прошептала она, — мне страшно… оставить тебя одного.

Он вцепился в ее руку так, что побелели костяшки.

— Ты не умрешь. Я не позволю. Слышишь? Я найду способ.

Она попыталась покачать головой, но не смогла.

— Адам, ты не Господь.

Он выдохнул хрипло, сорвавшись:

— Тогда я стану тем… кто спасет тебя.

Она хотела ответить, но кашель согнул ее