Форма сохранена - Ярослав Кирилишен

пополам. Из груди вырвался влажный предсмертный хрип. Адам поднял ее, придерживая, пока кашель не стих. Когда он уложил ее обратно, Анне уже почти не дышала. От нее остался только взгляд. Слабый и исчезающий.

— Адам… — еле слышно. — Не… делай… ошибок ради меня… о которых ты можешь потом пожалеть…

Он накрыл ее губы поцелуем, едва касаясь. И это был ее последний выдох. Телу понадобилось всего два удара сердца, чтобы остановиться. А свет в комнате будто стал холоднее.

Адам сидел на коленях рядом с постелью и держал ее руку до тех пор, пока в пальцах не появилась ледяная тяжесть — первый признак смерти.

А потом он закричал. Глухо, беззвучно. Закричал так, как кричит человек, у которого голос разрывается изнутри. Этот крик никто не услышал. Город был переполнен такими же.

Анне умерла. И Адам умер вместе с ней, только его тело еще этого не знало. Он провел следующие часы, считывая ее дыхание, хотя дыхания не было. Протирая лоб, хотя лоб уже был холодным.

Молился про себя, хотя никогда ранее не молился:

«Верни ее. Верни ее. Верни».

Но никто не слушал. Лишь вода за окном шептала о чём-то своем. Город требовал вынести тела в течение трёх часов после смерти. Томаш пришел первым. Он услышал о том, что Анне умерла.

— Адам… — его голос сорвался. — Держись. Бог с тобой в твоей скорби.

Адам не ответил. Он молча сидел у тела и перебирал волосы Анне. Томаш подошел ближе.

— Мне нужно… — он сглотнул. — Нужно сообщить стражам, чтобы они… забрали… ее тело…

Адам поднял голову так резко, будто услышал угрозу.

— Никто ее не заберет. Слышишь, никто!

— Адам… тихо. Таков закон.

— Я плевал на закон! — сорвалось у него. — Она не… она не… в могиле ее не будет!

Томаш присел на корточки рядом. Тихо, осмотрительно. Как рядом с безумцем, хотя Адам был слишком трезв.

— Что ты хочешь сделать?

Адам провел ладонью по ее щеке.

— Я хочу вернуть ее.

Томаш закрыл глаза.

— Адам… есть вещи, которые невозможно…

— Нет! — Адам схватил его за рясу. — Посмотри вокруг, Томаш! Посмотри, сколько умирает! Если Бог честен, то Он не должен позволить такой смерти произойти! Если мир честен, то он не заберет ее так! Не в двадцать лет!

Томаш посмотрел на него и четко осознал, что его друг стоит на краю.

— Иногда, Адам… — сказал он тихо, — самым страшным является то, что невозможно. И в этот миг… что-то слушает. Всегда слушает.

Адам оттолкнул его. Он не верил в это. Он не хотел верить. Но слова вспыхнули в голове: «Что-то всегда слушает».

Ночью он вынес тело Анне в лабораторию. Зажег все лампы. Закрыл окна. Разложил серебряные инструменты, склянки, растворы. Он будет бороться до последнего. Он капнул кровь Анне в раствор серебра, чтобы проверить реакцию. Он смешал отвар чемерицы с настойкой опия, чтобы усыпить смерть. Он затер до дыр старые трактаты Парацельса, держась пальцами за края страниц, как утопающий.

Он вслух повторял:

— Всё имеет причину. Всё имеет противодействие. Любая смерть — это равновесие, которое можно нарушить.

Глупо. Безумно.

Но он верил, потому что иначе ничего не осталось. Свет лампы дрожал. А потом… вдруг… вытянулся. Тень на стене дрогнула. Нереально. Слишком длинно. Слишком живо.

Адам поднял голову. За его спиной ничего не было. Но тень — была. Она шла от лампы. Но не принадлежала никакому предмету. Тень двигалась сама по себе.

Адам в страхе отступил. Сердце будто ударилось о рёбра. Тень вытянулась к телу Анне. К ее руке. И Адам услышал звук. Шепот, будто кто-то говорит из-под воды. Не слова. Намек. Тембр.

Потом прозвучала фраза. Ясная. Ледяная:

— Ты хочешь, чтобы она жила?

Адам упал на колени. Из его груди вырвался беспомощный рваный выдох. Тень придвинулась ближе.

— За жизнь нужно платить жизнью.

Воздух стал тяжёлым, как перед грозой.

— Скажи, Адам Леван, — прошептало то, что не должно было говорить, — хочешь ли ты?

Он опустил голову. И впервые в жизни заплакал. Слёзы падали ему на руки.

Он шептал:

— Да… Да… верни ее…

И тень расправилась, как будто раскрыла крылья. Она медленно отступила от тела Анне. Она не исчезла, а словно растворилась в углу лаборатории, где свет лампы становился слишком тусклым, чтобы разглядеть детали.

Адам сидел на полу, сжав голову руками. Всё тело дрожало от усталости, гнева, страха. Особенно от страха. Не такого, что приходит ночью после страшного сна. А такого, который меняет химический состав крови. Он дышал рывками.

«Я слышал… Я действительно слышал…» — но он не мог позволить себе признать это. Если он признает, то он должен принять невозможное как реальность. А если это реальность… значит, существует сила, о которой никто не должен знать.

Он медленно поднялся на ноги, будто его тело стало на много лет старше. Шагнул к столу, схватил склянку воды, плеснул себе в лицо.

Холод вернул способность мыслить: «Мне померещилось. От усталости. От горя. От ночи».

Он попытался поверить в это, но тень на стене всё еще колыхалась. Почти незаметно.

Он отвернулся. Нельзя смотреть. Нельзя верить. Нельзя. Нельзя. Нельзя. Только не сейчас, когда разум трещит тоньше стекла.

Адам подошел к телу Анне. Погладил ее волосы. Они были мягкими, как раньше. Ее кожа уже начала холодеть.

— Прости… — прошептал он.

Боль в груди была такой плотной, будто он вдохнул камень.

— Я… я должен что-то сделать…

И тут мгновение дрогнуло. Тень, которая была на стене… переместилась. Без звука. Без логики. Она скользнула по полу и оказалась у Адама за спиной. Он обернулся. Но ничего не увидел. Только холод. Тонкий, как игла.

И шепот. Прямо около уха:

— Твоя боль слышна сильнее твоих слов.

Адам отступил. Задел стол, стеклянная колба упала и разбилась.

— Отойди… — выдохнул он. — Уйди от меня…

— Я прихожу, только когда меня зовут.

— Я не звал!

— Ты кричал. Внутри себя.

Адам схватился за голову: «Нет. Это сумасшествие. Это невозможно. Я не слышу голоса. Я просто… схожу с ума…»

— Ты хочешь ее вернуть.

Адам снова поднял глаза.

— Я хочу… чтобы смерть… не забрала всё.

— Смерть забирает лишь то, что ей позволено. Иногда — больше. Иногда — меньше. Но всегда только по правилам.

— Каким правилам? — прошептал он.

Тишина. Будто сама комната ждала ответа.

Потом шепот:

— Всем существам дана форма. Форма определяет жизнь. И смерть. И то, что находится между ними.

— Я не верю в… — Адам сглотнул, — в сверхъестественное.