Лагерь, который убивает - Валерий Георгиевич Шарапов

— Мария Антоновна, а вам же куда?..

— Неподалеку, — успокоила она, — я в ЦДСА.

— Мероприятие у вас?

— Именно, — Тихонова глянула на золотые часики, — вас у кинотеатра выгрузить? Смотрите, еще сорок минут.

Светка встрепенулась: матушки, а ведь верно, уже приехали! И еще столько времени, погулять бы — в окнах замелькали уютные аллеи, тележки с мороженым. Яшка, уловив затылком ее трепыхание, предложил:

— Мария Антоновна, вы поезжайте на Суворовскую, а мы через парк пробежимся.

— Тоже верно.

Тихонова по-хозяйски въехала в ворота, огороженные от бульвара чугунным литым забором, провела машину по двору, обсаженному густыми липами, вокруг огромной клумбы, посреди которой на столбе был чей-то бюст, причалила к прекрасному подъезду с колоннами.

Светка смотрела огромными глазами и наглядеться не могла. Это был дворец, как в кино: таинственно подсвеченные арки входов, стены цвета чистого сгустившегося неба. Снизу дворец солидный, а чем выше, тем воздушнее — и белые колонны подпирают застывшие облака из мрамора, над которыми парит еще один этаж. И все так таинственно освещают фонари под коваными зонтиками.

А что там за стенами? Тяжелые занавеси закрывают окна, но оттуда льется мягкий, неземной свет — точно там бал, как у Золушки. И уж точно там сплошные настоящие люди и герои, о которых ставят пьесы и крутят кино.

— Выходишь или машину будешь охранять? — Оказалось, Яшка уже открыл ей дверь и ждет.

А к Тихоновой спешил уже незнакомый человек. Маршал, не иначе! Правда, что за форма — не разберешь, и на широкой груди ни одной награды, но видно: непростой гражданин. Лицо как с картины… нет, не картины! С вот этого столба посреди клумбы. Или точно Александр Невский из кино: высокий лоб, белый, как мраморный, и весь в резких заломах, даже складка от носа к краю рта смотрелась как прокорябанная резцом. Виски серые, но волосы темные, густые. Глаза темные тоже, острые и ужас какие внимательные. Нос не как у тети Муры, но выдающийся.

И не задавака: повернулся, поздоровался первым, протянув Яшке руку. И лишь после этого обратился к Тихоновой:

— Что же вы? Все заждались вас.

Она высокомерно соврала:

— Торопилась как могла. — И пожаловала ему руку как высочайшую награду. Он принял ее ладошку как ценность, какую долго искал, и теперь расставаться не собирался.

Правда, потом все-таки повесил эту руку на свой локоть и поволок Тихонову внутрь сияющего дворца — быстро, она лишь успела помахать на прощание.

Анчутка поторопил:

— Чего зря глазеть, насмотришься в кино. Пошли.

Светка шла по прохладной аллее, под августовскими листьями, к тому же обычным, негероическим Яшкой. И понятия не имела о том, что из окна, светившегося неземным светом, смотрела ей вслед Мария Антоновна и завидовала. Кавалер приобнял ее за плечи, она стряхнула его руки, притворившись, что скидывает легкую шаль:

— Пойдемте, Олег Янович.

Глава 2

Расстроила Мурочку эта картинка: двое юных голодранцев, бредущих на глупую киношку. Почему — неясно. У нее самой все прекрасно! Издательство совершенно неожиданно приняло ее сборник. Именно по этому поводу заказан банкет в ЦДСА. Томно, жарко. Густая атмосфера праздника, замешанная на «Красной Москве», «Казбеке», коньяке и дичи. Насыщенно, уже не продохнуть.

— Вы довольны? — спросил кавалер. — Или пригорюнились?

Мурочка глянула на него через острое голое плечо, ничего не ответила. Олег Янович Знаменский, чего-то подполковник, поклонник, вдохновитель и вообще финансирующее лицо праздника, тотчас предложил:

— Немедленно шампанского?

Она приказала:

— Шампанского. Если есть — ледяное. Нет — заморозьте.

Он склонил голову:

— Есть. — И, проводив во главу стола, пропал и возник снова, но уже с ледяной бутылкой. Мурочка залпом употребила бокал шампанского, прислушалась к ощущениям: грусть-тоска не прошла. «Что ж, не все сразу». Да и Олег Янович не допускал сухости в бокале. Тихонова спросила:

— Напоить хотите?

— Отнюдь. Спасти от преждевременного увядания.

— Каким же образом?

— Знаете ли вы, как прекрасны розы в бокале шампанского?

— Фу, какая банальщина.

— Все радости жизни банальны.

Мурочка холодно просветила:

— Прекрасны лишь вначале. От спиртного они быстро увядают и дохнут.

Он улыбнулся, произнес с ужасной, прямо-таки плотоядной нежностью:

— Злюка вы. Злюка.

Тут почему-то у Мурочки ком к горлу подкатил. Давненько с ней так не разговаривали.

Спору нет, обаятелен он, до чертиков. У него такое лицо, что на нем читаются и власть, и абсолютно все регалии, которых нет на плечах, на груди. И всесилие. Похоже, он всесилен. Захотела — издали сборник, пожелала — и нате вам банкет там, куда иные генералы ступить не смеют, скажет слово — и переедет она со своей дачи на дачу куда угодно, хоть в Кунцево.

Вот как раз в дачном вопросе — его самый большой минус. Он просто помешан на том, чтобы куда-то ее сдернуть с места.

А Мурочке неохота. Ей и сейчас хотелось домой — растопить печку, натолкать дров побольше, согреть ледяные руки. Потом еще выпить… что там дома есть? Наверное, кроме коньяка — ничего. Постоять на балконе. Покурить. Поплакать, благо никто не увидит.

— Что это? Слезы?!

Господи, снова он. Как же окружает заботой, даже дышится через раз. Обволакивает вниманием, как жаркое одеяло душной ночью.

Гости эти глупые, точнее, гостьи смотрят, кривясь, шушукаются: цену себе набивает, вдова соломенная. И чего ей надо? Это же Знаменский, лучше его не надо — видный, щедрый, неженатый — или все-таки… Помнится, когда их познакомили, с ним была Валя Белых, давняя приятельница, актриса из Моссовета. Но с тех пор как она покатилась под горочку в запой, ее видно не было. Да и нам-то что за дело?

Мужчины — товар дефицитный, тут каждый сам за себя. К тому же такой шикарный Олег Янович, всего-то подполковник, а размах генеральский. И делает то, о чем не просят. Ведь Мурочка просто мимоходом намекнула: не берут стихи по причине звучащих в них беззубой вертинщины и декаданса. А он раз — и в печать протащил, причем сперва в журнал, потом отдельной книжкой, и банкет этот вот организовал, и даже — да-да! — самолично исполнил пригласительные афиши. Да как красиво, командирским почерком, разными чернилами.

И чуткий какой человек. Безошибочно уловил, что́ ей будет приятнее всего, преподнес экземпляр книжки, умоляя об автографе. Только Мурочка подумала: «Да ни страницы не открыл, не прочел», как он тотчас процитировал что-то из середины книжки и выдал с видом знатока:

— И ведь тонко и неизбито: «Строчка фронтовая, небесная».

Мурочка тотчас