Лагерь, который убивает - Валерий Георгиевич Шарапов

вверх по ноге, и даже почудилось, будто укусила. Мурочка глянула и содрогнулась: мерзкий клещ! Да такой здоровый, наглый! Она ухватила его ногтями, брезгливо стряхнула пакость эту в траву.

Проще всего оставить машину тут и дойти пешком, но, во-первых, так не хотелось каблуки сбивать, во-вторых, может, просто надо что-то подергать под капотом? Ведь она точно помнила, что заправили ей машину до самого горлышка.

Мурочка, нащупав защелку вслепую, подняла металлическую кромку капота, достала зажигалку, собралась чиркнуть — опять этот чертов браунинг! Она повернулась, чтобы влезть обратно в салон — и тут как будто кусок мрака ожил, стремительно налетел, плотная черная ткань обвила, душа́.

Отключилось все, кроме разума. Не ощущая ни боли, без крика и паники, Тихонова резко поджала подбородок, создав крошечный зазор между тканью и шеей, лягнула каблуком — хватка на миг ослабла. Мурочка ткнула дулом в массу за спиной и спустила курок. Глухой выстрел, раздался то ли вой, то ли мат. Тьма отпрянула, кренясь на сторону, пошла быстро-быстро — и растворилась.

Сгоряча хотелось пальнуть еще раз, наугад, но из-за частоколов начали переругиваться собаки, послышались встревоженные голоса. «Зашевелилось болото!» — Мария Антоновна сплюнула сквозь зубы, тотчас, застыдившись, утерлась платочком. Жить стало куда лучше и уж точно веселее.

…Тут заодно выяснилось, что и заборы, и соседи не такие уж глухие. Все всё услышали, и позвонили, куда следует, и вызвали — натурально, не чужаков по ноль два, а Николаича, капитана Сорокина. Поскольку он квартирует в отделении, четверти часа не прошло — он тут как тут.

Правда, картина ему открылась мирная, неинтересная.

Имела место гражданка Тихонова, сидела себе спокойно в своей машине, курила. Дышала, так сказать, духами, туманами и лишь немного спиртным. Николай Николаевич деликатно, согнутым пальцем, постучал в окно:

— Тук-тук, Мария Антоновна.

Та повела глазами — огромными, обведенными черным (или краска с ресниц поплыла?), поздоровалась, спросила:

— Ко мне, Николай Николаевич?

— К вам, само собой.

— Чем могу, что случилось?

— А я только пришел, хотел у вас спросить. Население сигнализирует о стрельбе, я и зашел узнать, все ли в порядке у нас с вами.

— Как у вас — не знаю, — призналась Мурочка, — у меня не все. Карета моя хандрит, вот и стрельнула глушителем.

— Глушителем, — повторил Сорокин, всматриваясь в нее.

Так, видно, что Мурочка с банкета, но трезва. И глаза, хоть и затуманенные, но зеркало души, а душа — чистый алмаз. Однако Сорокин слишком хорошо знал эту персону, чтобы поверить в глушитель.

Капитан оглянулся: бдительные старички Луганские, которые его и вызвали, мялись в своей калитке, не решаясь приблизиться — они Тихонову побаивались, а других свидетелей не было. Тогда Сорокин галантно открыл дверь и подал руку:

— Приглашаю к себе на суаре[1].

— Чего вдруг к вам? — удивилась Мурочка.

— Так если бы у вас было настроение идти домой, уже дошли бы.

— Вроде бы да. — Она зевнула, стыдливо прикрывшись ладошкой. — Простите.

Сорокин приказал, смягчая директиву интонацией:

— Довольно дурака валять.

— Умеете уговаривать, — заметила Тихонова, но руку подала и направилась с ним.

Ужасно она устала, порой даже чуть не падала со своих каблуков, и Сорокин решил ни о чем пока не расспрашивать. Дошли до отделения. Николай Николаевич, по-прежнему никаких вопросов не задавая, не интересуясь, желает дама или нет, застелил диванчик свежим бельем. Подогрел на керосинке заготовленное ведро воды, отнес в уборную. И увенчал хлопоты вручением свежего шерстяного исподнего:

— Идите, отмойтесь и переоденьтесь. Сегодня остаетесь тут.

— Все мною помыкают, — вяло возмутилась Мурочка, но пошла.

…К тому времени, как она вернулась — смешная без краски на лице, с подвернутыми рукавами и штанинами, на голове чалма из вафельного полотенца, — вода в чайнике уже вскипела, и ее ждало одеяло, шерстяное, жесткое, как наждак.

— Этого не надо… — начала было Мурочка, но капитан без разговоров укутал.

— Не будьте дурой, детка.

— Спасибо.

— Теперь поговорим, — распорядился Сорокин, наливая чаю. — Что произошло?

— Ничего.

— В кого палили?

— Не было ничего.

— Не врите, некрасиво. Я вас отлично знаю. Единство вас и звука выстрела означает лишь одно: стреляли вы.

Проще всего рассказать все честно, но тогда это была бы не Мария Антоновна. Она сначала выдала двусмысленный комплимент:

— И откуда вы такой умный в таком возрасте? — и тотчас перескочила на другую тему: — Николай Николаевич, решила пренебречь вашим советом.

— Каким именно?

— Я возвращаюсь на службу.

— И что же, звали?

— Да. Был разговор насчет западного сектора Берлина.

— Понимаю.

— Ни черта вы не понимаете, — нагрубила она, но немедленно извинилась: — Простите, дорогой. Устала. Кругом дураки, подполковники…

Сорокин удивился:

— Неужто от Знаменского отстреливались?

Тихонова прыснула, как девчонка:

— Вы невыносимы. Этого-то откуда знаете?

— Слухами земля полнится.

— Все верно. Впился, как клещ.

— Каков нахал. В вас?

— В дачу мою. Все пытается выжить меня то на Николину, то аж в Репино.

— Неужели?

— Именно. Так глянулась она ему, проходу ей не дает. В моем лице.

Николай Николаевич помешал ложечкой в стакане, проговорил:

— Странно, странно, странно. Но, знаете ли, ему уже выделяют у нас дачку.

— Где? — удивилась Мурочка. — Он разве летчик?

— Нет. Но выделяют, и даже бывшую кузнецовскую, смежную с вами.

— Интересный нонсенс…

Помолчали. Мурочка признала:

— У него масштаб, с размахом. Евгению ее предлагали — он отказался.

— Почему?

— А вы не знаете?

— Меня туда не приглашали.

— Позволите? — Тихонова, пододвинув лист бумаги и взяв карандаш, принялась чертить план дачи, давая пояснения по ходу: — Вот тут главный дом. Отличный, с мезонином, вверх винтовая лестница — загляденье, а на первом этаже еще гимнастический зал с механотерапией.

— Да бросьте.

— В точности как в Цандеровском институте[2]. Вокруг, помнится, нечто вроде регулярного парка, а вот тут — баня да еще и купель… полный плезир.

— Надо же, не знал. — Сорокин подлил чайку. — Детка, не отвлекаемся. Что с машиной? Вы за ней следите хлеще, чем за ногтями.

— Поддето тонко, — одобрила Мурочка, — и все-таки почему-то кончился бензин.

Капитан уточнил осторожно, чтобы не оскорбилась:

— А вы заправлялись?

Разумеется, она обиделась:

— Естественно.

— Так, машина встала. Отстреливались от кого?

Мурочка подняла палец:

— Николай Николаевич, мнительность и истеричность — это часть моей легенды.

— Это к чему ремарка?

— К тому, что, если я вам расскажу, вы решите, что я вжилась окончательно.

— Вы вжились, — подтвердил Сорокин, — но я не решу. Итак?

— Ну слушайте и пеняйте на себя. На меня напала черная простыня.

Капитан потер лоб, начал было:

— Детка, вы…

Мурочка напомнила:

— Сами напросились. И я не пьяна.

— Я и не думал.

— Думали. Машина заглохла, я полезла глянуть