Лагерь, который убивает - Валерий Георгиевич Шарапов

— А ведь казались честным человеком, Олег Янович.

— В чем же я согрешил перед вами?

«В том, что врун», — чуть не брякнула она.

Толсто это! И избито, как свиной бифштекс. Вот чует Мурочка, что он врун и ничего просто так не делает.

Кто он вообще такой? Утверждает, что хорошо знал Евгения, супруга, — когда знал, откуда? Где они могли столкнуться, ведь он не летчик и не фронтовик, хотя общеизвестно, что подполковник (чего именно, черт возьми?!). На прямые вопросы он не отвечает, но на правах «друга семьи» норовит то приобнять, то пожать руку, то локоток, а то и вовсе… Тихонову передернуло:

— Прекратите!

— Я исключительно по-отцовски.

Она припечатала с отвращением:

— Врете опять, папуля!

Он с отчаянием сложил руки (удивительно неприятные, узловатые, короткопалые, и какие сбитые костяшки — жуть):

— За что казните?

— Да между нами лет шесть разницы!

Знаменский сориентировался:

— Тогда по-братски.

«Интересный. Обаятельный. Целеустремленный. Настойчивый. Глухой. Действующий на нервы!» И снова Тихонова скинула ласковую руку:

— Хватит.

— Хорошо. А почему?

— И без вас тошно.

Знаменский, по-военному равнодушный к чувствам дам, подтащил к лицу ее ладонь, облобызал каждый палец — и тот, что с обручальным кольцом, тоже.

— Предлагаю сбежать со своей дачи.

— Куда?

— Куда угодно. Хотите — в Серебряный Бор, желаете — на Николину Гору, а то и… слушайте! Хотите в Куоккалу? Ну то есть в Репино.

Тихонова даже головой потрясла, выбивая чушь из ушка:

— Не в себе вы, что ли?

Это становится невыносимым. Он напросился на знакомство тут же, на банкете, с полгода, что ли, назад? Он только вернулся с Дальнего Востока, отделался от Вальки — и почти тотчас принялся ухаживать… только вот за кем? За Мурочкой или за ее дачей? О чем бы ни говорили, все сползало на то, что есть места лучше, чем ее дача, удобнее, и он, Знаменский, немедленно готов это доказать.

— Только слово скажите. Сегодня скажете — завтра переедете…

— Что?!

— …нет-нет, перенесетесь! Как на облаке.

Сначала это забавляло: «Ай-ай. Постарела, подурнела. Раньше сулили Ялту и на край света, теперь всего-то дачку где угодно». Далее — начало утомлять и утомило окончательно.

До выхода книги, до банкета приходилось терпеть и улыбаться, теперь незачем. И Мурочка с ядовитым, как каустик, кокетством брякнула:

— Вам что, так нужна дачка в нашей деревне?

— Почему деревне, у вас прекрасные места.

— И что же, никак вам не выделят?

— Вопрос решается, хотя дело непростое. К тому же я не летчик, не испытатель.

— А кто же вы, Олег Янович?

Он сделал вид, что не расслышал вопроса, и принялся заново:

— А между прочим, знаете ли вы, какие рассветы над Финским заливом?

— Упаси боже, — поморщилась она, — ненавижу сырость.

— А Пахра? Пахра вам нравится? Там сейчас такие дома, окна во всю стену, гостиные с камином, комнаты для прислуги…

— Олег Янович.

— Мария Антоновна, ведь ваша стихия — поэзия, воздушность. Как можно управляться с тяжелым хозяйством, да одной? А у вас и места-то нет.

— Хватает у меня места, — прервала Мурочка, — завидуйте молча. Когда нужна будет сельхозпомощь — найму шабашников.

Но подполковник как бы выборочно оглох:

— А еще, говорят, у вас в доме кто-то застрелился.

— Да, у меня дом с привидениями.

— Не страшно? Совершенно не понимаю, как вы там, в пустом темном доме, одна.

— Ваши ухаживания за моей дачей становятся чрезмерно настойчивыми.

— И что же?

— Мы вам отказываем.

— Обе?

— Абсолютно. — Она встала, отодвинув стул и чуть пошатнувшись на каблуках.

Подполковник попытался поддержать, был отвергнут. Чья-то дама — то ли жена, то ли подруга — дернула ноздрями, фыркнула.

— Что ж, — Знаменский губы растянул, но улыбка не дошла до глаз, — вызову вам такси.

— Не нужно.

— Вы выпили.

— Не ваше дело.

— Имейте в виду, у вас там постукивает…

Мурочка уже без церемоний ткнула пальцем в его высокий лоб:

— У вас стучит не меньше. — И побежала вниз по лестнице.

Никто не окликнул ее, никто, кажется, и не заметил. Гул голосов, звяканье бокалов, смех и разборы ратных полетов так и не прервались ни на секунду.

Знаменский проследил, как тает в полумраке бордовое платье, ухмыльнулся, прицокнул языком и отправился к телефону. Ответившему ему с того конца провода подполковник сказал два слова:

— Слил? Добро. Мухой на место и будь готов.

Глава 3

С орудовцами объясняться не хотелось, поэтому Мария Антоновна ехала не как обычно, а крайне осторожно. Потому на окраину добралась уже в темени. До дома осталось совсем немного, и тут вдруг резко упала стрелка топлива.

— Да ладно тебе, — возмутилась Мурочка, — до пробки ж заливала!

Но «Победа» была глуха к упрекам, повздыхала, почихала, как больная сенной лихорадкой, и заглохла. Сглазил клещ Знаменский!

Мурочка вздохнула. Всем хороши автомобили, кроме вот таких вот вещей. Только что летишь сияющей птицей по темени — а теперь стоишь, как в гробу на колесиках, и только полудохлый свет изнутри освещает.

«Так, где это мы?» — по темени ответ неясен, но, похоже, чуть-чуть не доехали.

Она прикрыла глаза, откинулась на спинку сиденья. Хмель выветрился, голова начинала болеть, накатило траурное настроение. Она закурила было, но к горлу подступила горячая тошнота, Мурочка выкинула сигарету.

Тотчас пожалела — ведь немного осталось этих, союзнических, Евгений привез. Когда в доме случилось несчастье, о котором упомянул вскользь Знаменский, муж тотчас прилетел. Привез множество подарков, нянчился, как с ребенком, слезы утирал, спать укладывал, баюкал, сидя рядом на кровати. Зародилась надежда, что он одумался, но увы. Как только она попыталась стать собой — и Евгений Петрович тотчас изменился, сообщил:

— Я не вернусь. Но ты не волнуйся. Все возьму на себя, деньги буду переводить, со стороны все будет выглядеть прилично.

И улетел в Берлин, оставив наедине с пустотой и темнотой. Мурочка ни черта не боялась, ни живых, ни мертвых, но было обидно. И одиноко.

Она снова зажала в зубках сигарету, поднесла зажигалку-браунинг. Не сдержалась, рассмеялась: вот пропасть! Это и был ее браунинг, а зажигалка валялась рядом на сиденье. Прикурив и сунув пистолетик в карман, Мурочка выбралась из машины, подышать.

Ночь, а жарко, пахнет сырой землей, чуть прелыми листьями. Какие-то мошки поналетели, понаползли. Слева, с железки, за густой порослью слышится глухой перестук колес, как тяжелые удаляющиеся шаги, дальше — лес, чернее черного, бездонный, безразличный. Справа — частокол. Вот взяли моду соседушки, возводить высоченные заборы. За счастье свое опасаются, от сглаза, что ли? Случись что — не докричишься. Тут ей показалось, что какая-то букашка пробирается