Искатель, 2005 №1 - Николай Анатольевич Буянов

и женских, и летние майки, причем одна, с изображением гнусной улыбки Майкла Джексона, нарочито выставила себя напоказ, будто хозяева хотели сказать вошедшим гостям: «Мы вам рады, видите, как мы, глядя на вас, улыбаемся?» Если улыбка соответствовала мироощущению Хельги или Макса… Или обоих…

— Что же вы стоите? Входите! — услышал Манн женский голос, шедший с потолка, и разглядел над своей головой маленький динамик рядом с миниатюрной телекамерой. Он переступил порог и остановился, ожидая появления хозяев.

— Ну что же? — с возрастающим нетерпением повторил тот же голос. — Дверь перед вами. Обувь снимать не надо.

Манн пересек коридорчик, толкнул оказавшуюся не запертой дверь и оказался в огромной гостиной с высокими окнами, выходившими во двор и на улицу. Комната была уставлена большими и маленькими цветочными горшками, и первым впечатлением Манна было ощущение, будто он попал в оранжерею. Цветы были разными, Манн признал только маргаритки, заполнившие длинную кювету на подоконнике, остальные растения он определить не мог, в ботанике детектив считал себя полным профаном: если ему нужно было выяснить, чем отличаются друг от друга гиацинт и глициния, он доставал с полки энциклопедию или искал нужную информацию в Интернете.

Под потолком горела пятирожковая люстра в классическом стиле, под люстрой стоял большой круглый стол (без цветов, отметил Манн), по обе стороны стола сидели и смотрели на него Хельга и Макс Веенгартены, и Манн со смущением понял, почему в прихожей его встретил глаз телекамеры, а не кто-то из хозяев. Оба сидели в инвалидных колясках, было им лет по пятьдесят или чуть больше; у мужчины, похоже, была парализована левая сторона тела, а у женщины что-то с ногами — скорее всего, последствия детского церебрального паралича.

«Черт, — подумал Манн, — адвокат мог хотя бы намекнуть…» О чем? Швейцер наверняка был уверен в том, что детектив, придя в дом, навел справки о соседях Койпера.

— Простите, что я без предупреждения… — пробормотал Манн.

— Почему без предупреждения? — добродушно сказал Макс Веенгартен. — Швейцер нам только что звонил, сказал, что к нему приходил частный сыщик, и сейчас он, то есть вы, поднимется к нам. Что-то вы долго поднимались, мы с Хельгой уже заждались, верно, Хельга?

Женщина кивнула:

— Садитесь, господин Манн, — сказала она. — То есть сначала возьмите себе выпить — вон в том секретере, поднимите крышку, там есть все, что нужно, а потом садитесь в это кресло, оно самое удобное, вы будете видеть нас, мы — вас.

Наливать себе Манн не стал, опустился в кресло, откуда действительно мог следить за каждым движением хозяев. Все было в комнате устроено очень удобно — много горшков, но располагались они так, что по образовавшимся аллейкам легко можно было проехать в коляске, и к бару можно было тоже не только подъехать, но и открыть его не вставая: все ручки, рукоятки, кнопки и клавиши — телевизора в одном из углов, компьютера в другом, — находились на таком уровне, чтобы было удобно пользоваться, сидя в коляске.

— Наверняка к вам приходила полиция, — сказал Манн. — На мои вопросы вы можете не отвечать, я лицо неофициальное…

— Почему не отвечать? — с легкой обидой в голосе произнес Макс. — Мы с удовольствием…

— Мы с удовольствием, — повторила Хельга.

— Позавчера вечером вы поздно вернулись домой?

— Мы были в опере, — кивнул Макс. — Слушали «Похищение из сераля», вернулись около одиннадцати. Ужасный спектакль. Мы очень любим Моцарта, но не в такой современной интерпретации, когда Констанца в купальнике бросается в бассейн, а Селим гоняется за ней в плавках… Это слишком, вы не находите?

— М-да… — протянул Манн. Для него посещение оперного театра было слишком, какие бы представления — современные или классические — там ни давали. Когда-то, лет ему было то ли шесть, то ли семь, родители повели его на «Воццека», и впечатление жуткой смеси неприятных звуков и вспышек пугающего света оказалось таким непреодолимым, что Манн ни разу после этого не входил в двери Национальной оперы. По телевизору он иногда смотрел отрывки из «Травиаты» или «Фауста» и даже получал удовольствие от пения Доминго или Каррераса (Паваротти был ему неприятен — толстый, потливый, такой же неэстетичный, как музыка «Воццека»), но заставить себя отправиться в театр не мог и не стремился.

— Спать мы легли в половине первого, — сказал Макс.

— Вообще-то, — добавила Хельга, — мы ложимся раньше, но в тот вечер еще посмотрели телевизор.

— Да, — кивнул Макс. — Так что если вас интересует интервал времени от одиннадцати до половины первого…

— Вы что-нибудь слышали в этот интервал времени? — Манн невольно перешел на стиль Веенгартенов. — Я имею в виду: кто-нибудь поднимался или спускался по лестнице или в лифте, кто-то ходил наверху, в квартире Койпера, какие-то другие звуки…

— Вот именно — другие звуки, — подхватил Макс. — Никто не поднимался и не спускался, но в тот вечер мы не прислушивались, да и телевизор играл довольно громко.

— И тем не менее, — сказал Манн, — какие-то звуки сверху вы слышали?

— Да, — Макс переглянулся с Хельгой и добавил: — Будто кто-то перетаскивал шкаф.

— Шкаф, — повторила Хельга и добавила: — Или что-то тяжелое и совсем не мягкое.

— Не мягкое? — уточнил Манн.

— Это не могло быть телом человека, например, — объяснил Макс. — Когда тащат тело, звук глухой, а это был такой… я бы сказал, деревянный, со стуком.

— Что-нибудь еще? — спросил Манн.

— Что-нибудь еще, — задумчиво повторила Хельга и добавила: — Да. В том смысле, что никто из квартиры Альберта не выходил. Я имею в виду всю ночь, а не только период времени с одиннадцати до половины первого.

— Как вы можете быть в этом уверены? — удивился Манн. — Вы сами говорите, что спали.

— Хельга спит очень чутко, — вместо жены объяснил Макс. — Просыпается от любого шума. Я-то сплю без задних ног, а чаще и без передних, если вы понимаете, хе-хе, что я имею в виду. У Альберта очень гулкая дверь. Она не скрипит, но захлопывается с таким шумом… Не пушечный выстрел, конечно…

— Но я всегда просыпаюсь, когда от соседа уходят гости, — вмешалась Хельга. — А это бывает довольно часто…

— Бывало, — поправил Манн.

— Что? Да, вы правы. Никак не привыкну, что о бедном Альберте нужно говорить в прошедшем времени. Позавчера дверь ни разу не открывали — до утра, пока не пришла уборщица.

— Разве нельзя открыть и закрыть дверь так осторожно, что…

— Невозможно! Даже если придерживаешь рукой — я не пробовала, но Альберт мне говорил, когда я ему жаловалась на стук, — все равно в последний момент…

— Понятно, — пробормотал Манн. — Никто к господину Койперу не приходил и никто не