Тайна вещевого рынка - Марина Серова

отчета в начале недели. Я хочу прийти к нему не просто с фамилией того, кто размазал краску. Я хочу положить на стол полную схему: вот вандал, вот его мотив, а вот – причина этого мотива, в лице уважаемого арендатора. Чтобы наш прагматик Игорь Петрович понимал, какая мина тикает у него под ногами в образе успешного девелопера.

– Понял. Займусь. Но гарантий, как всегда, ноль. Пятнадцать лет в цифровом мире – это как палеолит. Данные рассыпаются в пыль, носители умирают.

– Понимаю. Просто попробуй пройти по самым очевидным для такого сценария тропкам. И параллельно – подтверждение по вещественным доказательствам. Я собрала образец краски у подъезда Волкова. Нужно тихо сравнить с тем, что на стене. Нужна химическая экспертиза без лишних вопросов. Есть контакт?

– Грошев. Александр Валерьевич. Работает в химлаборатории при политехе, знакомый. Делает все быстро и тихо, если договориться. Связать вас?

– Да, договорись. На завтра, если он сможет. Без химии вся наша конструкция – просто эмоциональный рассказ. И еще одна просьба – узнай, где Круглов проводит вечера. Есть ли у него привычные места: клубы, рестораны, где он появляется регулярно. Мне нужно с ним случайно столкнуться. Вне рамок этого дела.

– С какой целью? – в его голосе появилась легкая трещинка беспокойства.

– Чтобы оценить объект вживую, вне протокола. Увидеть, как он держится, когда не готовится к встрече. И возможно, слегка качнуть лодку. Если он почует интерес к своей персоне, может совершить оплошность. А нам любая его ошибка сейчас на руку.

– Игра на обострение, Тань.

– Единственная игра, в которой я знаю правила. Безопасность – для тех, кто вяжет носки. Я не из их числа.

Он вздохнул, и этот вздох превратился в шипение в динамике.

– Ладно. Запускаю три направления: цифровые раскопки, лаборатория, слежка за расписанием джентльмена. Как будут первые результаты – позвоню.

Я положила трубку. Следующий ход был за его алгоритмами и поисковыми роботами. А у меня теперь образовалось окно в несколько часов. Я решила заехать домой, сменить этот безупречно сдержанный жакет на что-нибудь менее обязывающее и просто подумать. Лучший анализ получается на фоне рутинных действий: за рулем, за приготовлением кофе. Я выбрала кофе.

Час спустя я сидела в своей гостиной, на диване, с чашкой свежесваренного эспрессо. Солнечный луч, разрезанный жалюзи, лежал теплой полосой на темном паркете. Мой мир – мир чистых линий, функционального порядка, контроля. Полная противоположность тому миру подмен, страха и застывшей пыли, из которого я только что вернулась. В этой контрастности была своя, горькая ирония.

Я думала о Волкове. О его ледяном, безжизненном взгляде, о словах про «фундамент». Он не просто мстил. Он ставил метку, как ставят клеймо на бракованную деталь. Он говорил системе, которая его перемолола: «Вот твой продукт. Ты построила его на лжи. И я показываю эту ложь всем. Красным. Чтобы не спутали с правдой». Это был акт отчаяния. Акт человека, у которого отобрали все, кроме права на последний, разрушительный жест. Но в его безумии была своя, извращенная логика. С точки зрения закона – вандализм. С точки зрения сломанной жизни – крик. Крик, который принял форму алого клейма. И теперь мне решать, как крик расшифровать для тех, кто его не слышит.

А Круглов… Круглов был идеальным продуктом той же системы. Умным, адаптивным, безэмоциональным. Он не считал, что совершил преступление. Он оптимизировал риски, устранил переменную, сохранил проект – себя. Таких, как он, легионы в кожаных креслах. Они принимают решения, которые ломают судьбы, и называют это бизнес-процессами. Общество смотрит на результат – новый магазин, рабочие места – и предпочитает не видеть фундамента, сложенного из чужих жизней. Волков для него был сбоем, технической неполадкой, которую устранили. А теперь этот «сбой» дал о себе знать помехами на экране. Раздражающими, но, как он наверняка считает, управляемыми. Его задача – найти и отключить. И он, вероятно, уже ищет кнопку. Возможно, даже через меня, если его радары засекли мой интерес.

Чувство было знакомым – не радость от собранного пазла, а тяжесть в желудке, как перед сложной, многоходовой операцией. Фаза сбора улик и свидетельств подходила к концу. Начиналась фаза консолидации доказательств и принятия решений. А в этой фазе исчезают удобные полутона и возникает черно-белая карта, где нужно ставить флажки: «виновен» и «не виновен». И мне, по долгу профессии, предстояло эти флажки расставить. Вопрос был лишь в том, сколько фигур окажется на темной стороне карты – одна или две.

Я аккуратно, с помощью пинцета и хирургических перчаток, упаковала крошечную, засохшую каплю краски с перил у подъезда Волкова в чистый бумажный конверт, подписала его. Второй образец, от Игоря Петровича, уже ждал в таком же конверте. Два белых прямоугольника легли в мой рабочий портфель рядом с диктофоном и блокнотом. Они были легкими, почти невесомыми. Но завтра, в лаборатории, их химическая душа должна была дать ответ, который придаст вес всей нашей истории.

Я подошла к окну. Город зажигал вечерние огни, превращаясь в черную бархатную ткань, усыпанную кристаллами. Где-то в этой россыпи горела и витрина Fiore di Pelle. И ее хозяин, не подозревавший, что тень из его прошлого не просто нагнала его – она уже обогнала и оставила алую метку на самом видном месте. А я стояла ровно посередине: с одной стороны – тень с канистрой и сломанной судьбой, с другой – человек в отутюженном костюме, отгородившийся от прошлого толщиной банковского счета. Моя задача заключалась не в том, чтобы принять чью-то сторону. Моя задача была в том, чтобы собрать мозаику так честно, как только возможно. И иногда честная картина оказывается не той, которую ожидал увидеть заказчик, заплативший за расследование.

Остаток дня обещал быть решающим. Сначала – безэмоциональная точность лаборатории. А там… а там будет видно. По крайней мере, у меня будет твердое основание решать, чью версию событий предстоит опровергать в первую очередь.

Глава 13

Пятница, четырнадцатое июня, продолжалось. Я стояла у обшарпанного корпуса Тарасовского политехнического института и смотрела на это монументальное здание из серого кирпича. Оно выглядело как гигантский, слегка облупившийся улей, в котором обитали не пчелы, а формулы и диссертации. Окна верхних этажей сверкали на солнце, нижние были пыльными и слепыми. Мой ультрамариновый костюм – брюки с идеальными, как лезвие, стрелками и приталенный жакет – казался здесь инородным телом. Я выглядела как директор какой-нибудь успешной фирмы, заехавшая в научный заповедник по ошибке. Что, в общем-то, было недалеко от истины.

Контраст меня