Сад твоей лжи - Лиз Ньюджент

– Спасибо тебе за эти слова. Он был моим единственным ребенком. Я тоскую о нем каждый день.

– Мне казалось, что только его интересовала судьба Энни. Все остальные никак не помогали. Они даже не сильно старались. Они просто ее списали.

– Но не Джеймс.

Ивонн встала и на секунду повернулась ко мне спиной. Я подумала, что сейчас она попросит меня уйти, но вместо этого женщина схватила свою сумку и пальто.

– Пойдем выпьем.

Мы пошли в отель на Графтон-стрит.

– В пабы я не хожу, – сказала Ивонн. По дороге она что-то щебетала про новые модные коллекции, про свое сомнение по поводу подплечников – «слишком маскулинно» – и уверенность в том, что дни муслина «сочтены». Я молчала. В отеле мы уселись в креслах в просторном лобби, и Ивонн заказала нам джин с тоником. Я нетерпеливо подалась вперед, но она лишь опустошила половину своего стакана и поставила между нами пепельницу. Протянула мне сигарету. Я ее взяла.

– У меня нет для тебя имени. Но я могу пересказать, о чем мне говорил Джеймс.

– Пожалуйста, все, что знаете.

– Был один подозреваемый, весьма известный и респектабельный.

– Кто?

– Об этом я и говорю – я не знаю. Джеймс мне так и не сказал.

– И его подозревали… в убийстве?

– Ну… Так думал Джеймс, но он не мог заставить своего босса отнестись к этому всерьез. Этот остолоп – как его звали?..

– О’Тул?

– Да. О’Тул не верил Джеймсу, но Джеймс действительно считал, что к тому человеку стоит приглядеться. Он был каким-то серьезным человеком, или политиком, или что-то в этом духе. У него была необычная машина – старый «Ягуар», я это запомнила. Ее видели рядом с квартирой твоей сестры. Джеймс пытался допрашивать его в первые дни расследования, но тот сразу стал обороняться и давить авторитетом. Джеймс вернулся к нему с О’Тулом, но им удалось поговорить лишь с его сыном, молодым парнем, который подтвердил его алиби. Но Джеймс ему не поверил. Я точно не помню… Там было что-то про шляпу, про фетровую шляпу. Извини, я правда не помню деталей. Я знаю, что расследование очень быстро прекратилось, спустя несколько недель. Не знаю почему. Джеймс переключился на другое дело, а об этом больше ни разу не упоминал. Это было странно, потому что в нормальной ситуации он бы обязательно пошел по следу. О’Тул ленив. Но Джеймс был не из тех, кто сдается.

Я порылась в памяти, вспоминая, что именно они говорили в период поисков. Машина действительно упоминалась, но подозреваемый – нет. Не при мне.

– А вы не знаете, этот подозреваемый… Он пользовался услугами проституток?

– Похоже, именно это и смущало Джеймса. Он поговорил с парой девочек, работавших в том же районе, что и твоя сестра, но они не знали того человека. К тому же в последние месяцы перед своим исчезновением она не работала на улице. Я не знаю, почему Джеймс был настолько уверен насчет того мужчины. Он сам признавал, что у них не было доказательств.

– А больше никаких подробностей вы не помните? Где он жил или работал?

– Извини, Карен. Джеймс и так рассказал мне слишком много, и то только потому, что очень злился из-за этого парня, О’Тула. Он никогда бы не стал распространяться о своей работе специально. Но, Карен… – Ивонн взяла мою руку и сжала ее. – Он был уверен, что Энни мертва.

Я очень долго жила в отрицании, но знала, что она права.

– Мне жаль.

– Мне жаль насчет Джеймса.

Ивонн выпустила длинную струю дыма.

– Нельзя, чтобы эти трагедии остановили нашу жизнь. Мы никогда не забудем своих близких, но они бы желали нам счастья, дорогая. Твоя карьера только начинается. Пусть все это останется между нами. Скажи Десси быть мужчиной. У тебя есть право двигаться дальше. С ним или без него.

Эти слова меня шокировали. Десси был ни в чем не виноват. Это был тот человек, которого вычислил Джеймс. Он стал причиной всех мучений и страхов. И я собиралась его найти, с помощью полиции или без нее.

10. Лидия

Когда после смерти Эндрю меня насильно упекли в психиатрическую больницу, это был не первый раз, когда я покидала дом против своей воли. Я почти год провела в доме своей тети сразу после того, как мне исполнилось девять лет. После несчастного случая папа не хотел, чтобы я оставалась в Авалоне.

Это случилось через два года после скандала с мамой, когда она убежала с водопроводчиком. Она хотела забрать нас с собой, но папа не позволил. Сказал, что ему вообще не стоило жениться на женщине такого низкого социального статуса и что он никогда не оправится от того унижения, которое моя мать, Мишель, ему нанесла.

Вскоре мы привыкли, что ее больше нет с нами. В первый год я каждый день засыпала в слезах, мечтая, что она вернется. Диана называла меня малявкой и говорила, что мама нас не любит, но эта была неправда. Когда-то мама меня любила. Я помнила это чувство.

Мама была очень красивая. Я довольно неплохо ее помню, хотя все фотографии были уничтожены. Когда я смотрю в зеркало, до сих пор вижу ее черты, хотя сейчас я намного старше, чем была она, когда я видела ее в последний раз. Она умерла где-то в 1960-е и, видимо, за границей. Она прислала мне открытку в день свадьбы, но я не смогла ее сохранить. Папа бросил открытку в камин. Моя сестра-двойняшка, Диана, была совсем не похожа на нас с мамой. Я была светленькой, а она – темненькой; у меня были голубые глаза, у нее – карие; у меня было точеное лицо, а у нее даже подбородка не было. Диана была некрасивой, но, хотя она и не унаследовала внешность матери, ей досталась порода отца. Она была утонченнее меня. Я помню, папа говорил, что меня невозможно научить никаким манерам.

Я прилепилась к Диане после ухода матери и обожала ее всем сердцем. Мы всегда были рядом. Но я ценила наше сестринство больше нее. Если честно, это раздражало: Диана все время хотела делать что-то отдельно от меня и даже одевалась по-другому. Она любила меня, разумеется, любила – сестры должны любить друг друга, особенно двойняшки, – но с годами мне начало казаться, что я ей не очень нравлюсь. Иногда она с омерзением смотрела на меня, когда я жевала с открытым ртом или, забывшись, облизывала нож. Она называла мои любимые