Веронская насмешница - Кристина Додд

– На самом деле, мы узнали больше, чем я ожидала, – загадочно улыбнулась нонна Урсула. – Внук мой, и ты, Розалина, помогите мне. Я в постель.

– Но я ведь только пришел! – недовольно воскликнул Яго.

– Слишком поздно. Слишком поздно! К тому же без жены, которой я велела явиться. – Вдовая княгиня отослала его жестом. – Я призову тебя в другой раз, в определенное время, и ты придешь без опоздания. В конце концов, ты же младший сын.

– Если она нарочно его провоцирует… – начал призрак.

– Наверняка нарочно, – ответила я.

– …то у нее отлично получается. Но зачем? Она подозревает, что это он меня убил? Или у нее есть какой-то скрытый мотив?

Я не знала. Тут Яго так странно на меня посмотрел, что стало ясно: он удивлен, потому что услышал адресованные призраку реплики.

– Рози, прихвати череп.

К счастью, мне на выручку пришла София. С восхищавшей меня непринужденностью (хоть мне самой такая и даром не нужна) сестренка убрала череп в мешочек. Одной рукой я схватила за его тесемки, а другой придержала под локоть нонну Урсулу. Кэл взял ее под другой локоть, и мы втроем двинулись в сторону покоев княгини по парадной галерее, мимо личной княжеской стражи, которая маячила достаточно близко, чтобы слышать каждое прозвучавшее в комнате слово.

– Что ты делаешь, бабушка? – сказал ей на ухо Кэл. – Ты без причины злишь Яго.

– Ха! – Нас нагнал Эскал-старший. Он посмотрел на меня и осклабился. – Сразу видно – мальчик весь в меня, задает правильные вопросы. Ему ума не занимать.

– Вот именно, – проговорила я. Это сошло бы за ответ обоим Эскалам. Правда… зачем призраку злорадно зубоскалить оттого, что его сын поступает умно? Он ведь подеста, который долгие годы правил Вероной, наращивая свое влияние и власть! Наверное, дело просто в отношениях отцов и сыновей, типа как когда папа приходит к Чезарио и борется с ним, обучая разным приемам и хваля за проявления мужской доблести. Мне подумалось, что покойный князь сожалеет о том, сколько всего упустил и недодал сыну, пока тот взрослел, об отцовских наставлениях, которые ему не суждено было дать. Наверное, он пришел бы в ужас, узнав, что я нахожу его довольно милым.

– Причина есть. – Ноги нонны Урсулы то и дело цеплялись за ровный пол, будто слабость не давала ей как следует отрывать их от поверхности. – Хорошо бы заменить мышиное сердце Яго на львиное, а если с ним такое не пройдет, сделать это с его женой.

– А если в одном из них прячется коварное сердце крысы с окровавленными когтями, пробирающейся через кучи мусора, что тогда? – спросил Кэл.

– Подождем, пока крыса не окажется в нашей ловушке, – вздохнула вдовая княгиня; ее приводила в уныние мысль о том, что ее единственное оставшееся в живых дитя может оказаться предателем.

Пока мы шли, до меня доносился тихий гул разговоров: пчелиный рой прислуги гудел от слухов, слишком сенсационных, чтобы удалось как-то их пресечь. Слуги говорили о ритуале вызова призраков? Конечно же. О том, как Кэл ни с того ни с сего разгневался и не сумел удержать себя в руках? Вообще-то, если он чему и научился в застенках и в последующие годы, так это владеть собой. Когда у него возникали чувства, он таил их, чтобы никто не мог счесть их слабостью или сыграть на них.

Я понимала такую позицию и даже была с ней согласна. В моей семье эмоции не скрывали, они заполняли весь дом до самого потолка, а при таких пылких родителях и таком количестве детей меня порой буквально сбивали с ног волны смеха, любви, печали, злости. При этом общение с мужчиной, который (во всяком случае, в дневные часы) казался невозмутимым и бесчувственным, могло привести… нет, не могло, а уже привело к кривотолкам.

Вот что я скажу о Кэле: конечно, он не красавец и не мой Единственный и Неповторимый, но ему удалось заинтересовать меня достаточно, чтобы я решила разобраться в его мотивах.

К примеру, Эскал-старший, даром что призрак, отлично проявлял свои эмоции, главным образом недовольство, и, наверное, останься он в живых, его сын под отцовским влиянием стал бы более человечным.

Я покосилась на Кэла. Если, или, вернее, когда я за него выйду, в первую очередь займусь его очеловечиванием. На лице у меня непроизвольно появилась улыбка. Ему нужны мои разнообразные хозяйственные навыки и способность к продолжению рода, а я заинтересована в том, чтобы исправить его недостатки. Не может ли это стать хорошей основой для брака?

Вероятно, нет, но такие мысли будоражат.

Мы довели нонну Урсулу до ее спальни, где служанки, Старая Мария и Паскета, ждали хозяйку с подогретым вином и свежими одеждами для сна. Княгиня опустилась в свое кресло, движением подозвала к себе Кэла, взяла в ладони его лицо и сказала:

– Ты начал все это, мой дорогой мальчик, когда ввел Рози в нашу семью. Новый свет проникает во дворец, новые ритмы заставляют нас пускаться в пляс. Тем не менее вначале мы должны дать покой своим мертвецам. Твой отец призраком бродит по замку, нарушая наш покой.

Кэл повернул голову и мрачно посмотрел на меня.

– Если верить Рози, он разговаривает с ней, не с нами.

Нонна Урсула не колебалась:

– Если ты считаешь ее лгуньей, зачем на ней женишься?

– Я не говорил, что считаю ее лгуньей.

– Ты не говорил, что веришь ей.

– Я ей верю.

Что ж, женишок, подумала я, тем лучше для тебя. Мне нравится твое ясное заявление, пусть даже ему и сопутствует мрачный взгляд. Я не усмехнулась. А вот от призрака нельзя было ожидать такой любезности, он-то как раз усмехнулся, глядя на меня:

– Вот видишь? Он тебя любит, не то отправил бы в лечебницу под присмотр монахинь.

Я решила его поправить:

– Кэл восхищается мной, моей фигурой и чертами характера.

Тут я аккуратно пристроила мешочек с черепом Йорика на столик перед камином. Пусть Старая Мария или Паскета уберут его на место. Интересно, этот череп нужно считать чем-то одушевленным или просто вещью? Меня передернуло. Ответа я не знала и потому вновь переключилась на разговор. Кэл сказал:

– Я не смею открыто заявить, что верю Рози. Бабушка, ты и сама отлично знаешь, к чему это приведет. Молюсь, чтобы весть о том, что ты сегодня устроила, не вышла за стены дворца. – Он сразу понял, что мы открыли ящик Пандоры.

– Но ведь тогда пропадет весь смысл, разве нет? Милый мой мальчик, безопасность перестала быть нашей