Доска судьбы - Наталья Николаевна Александрова

Из глубины квартиры был слышен голос Марьяны, она говорила по телефону. Через некоторое время хозяйка явилась уже не в пижаме, а в ярком коротком платье и в босоножках на каблуках, накрашенная и причёсанная.

– Я в магазин, скоро вернусь, – сообщила она. – Ты тут убирай, но не уходи до моего прихода. Я приду, тогда заплачу тебе.

Надежда не успела ничего ответить, как Марьяна удалилась, только дверь хлопнула.

Надежда покосилась на дверь и стала сметать пыль в совок. При этом у нее мелькнула мысль, что не грех бы и у себя дома устроить генеральную уборку. Конечно, у нее такой грязи быть не может, но всё же пыль с улицы летит, и кот постоянно линяет…

В это время у нее за спиной раздался скрипучий, как несмазанные дверные петли, голос:

– Ушла?

Надежда обернулась.

Кроме нее в комнате была только старая Косолапова, но она до сих пор издавала только нечленораздельные звуки. Надежда еще раз огляделась. Действительно, кроме больной неподвижной старухи в комнате никого не было. «Показалось, наверное!» – подумала она и продолжила прерванную уборку.

И тут снова раздался тот же скрипучий голос:

– Ушла ведьма?

Надежда снова взглянула на старуху и заметила, что та неуловимо изменилась. Оплывшее лицо как-то отвердело, полуоткрытый рот превратился в узкую щель, а самое главное – взгляд, который только что был бессмысленным и пустым, стал вполне нормальным, в нем даже светились признаки здравого смысла.

Только в самом уголке рта всё еще стекала капелька слюны, но Косолапова достала из рукава платочек и привычным, уверенным жестом вытерла рот.

– Что смотришь? – прокаркала она. – Я тебя спрашиваю – уползла гадюка?

– Вы про Марианну Ивановну?

– Про нее, про Марьянку! Чтоб ей пусто было!

– Ах, я понимаю… Да, она ушла. Сказала, в магазин, ненадолго.

– Ненадолго… – хмыкнула старуха. – Часа на два, это уж точно, а то и поболе будет. Болтается по магазинам, в кафе без дела торчит… Каждый день одно и то же. А чего ты тогда горбатишься?

– Ну как же… Я ведь взялась за эту работу, значит, должна ее выполнить.

– Должна, должна… – передразнила Надежду старуха. – Давай лучше кофейку выпьем. Ты ведь пьёшь кофе?

– Я? Да… Конечно… Но вам разве можно? Кофе же, говорят, вреден…

– Говорят, говорят! Много чего говорят. Мне уже всё можно. Я до двухсот лет жить не собираюсь. – Косолапова неожиданно легко встала с кресла и направилась на кухню.

Надежда прислонила швабру к стене и пошла вслед за старухой, ничему уже не удивляясь.

Та уже сыпала кофе в джезву.

– Ты какой будешь – чёрный или с молоком?

– Чёрный, – машинально ответила Надежда, всё еще пытаясь осмыслить удивительное превращение Косолаповой.

– Правильно! Настоящий кофе должен быть чёрным.

– Чёрным, как ночь, горячим, как огонь и сладким, как… – Надежда замешкалась.

– Как поцелуй, – закончила за нее старуха. – Не помню уже, кто это сказал, но, по-моему, всё правильно…

«Ну и бабка! – подумала Надежда. – Восточная мудрость ей не чужда». Вслух же она сказала:

– Давайте я всё сама сделаю! Вам ведь, наверное, тяжело…

– Ничего мне не тяжело! Тяжело в кресле целыми днями сидеть и изображать овощ. А кофе сварить – это одно удовольствие. Кроме того, я тебе не могу доверить такой важный процесс, сначала нужно убедиться, что ты это умеешь.

– А как же вы убедитесь, если не проверите?

Старуха быстро и внимательно взглянула на Надежду, но ничего не сказала. Она сняла джезву с огня и кивнула:

– Садись уже!

Надежда послушно села на табурет, старуха разлила кофе по чашкам и тоже села за стол.

– Сахар сама клади, сколько любишь.

Надежда положила сахар, размешала, пригубила кофе, добавила еще сахару. Тут старуха хлопнула себя по лбу, удалилась в комнату и вернулась с большой пузатой бутылкой ликёра и двумя рюмочками. Она налила себе побольше, а Надежде – чуть-чуть, на самое донышко, подняла свою рюмку в приветственном жесте.

– Ну, за знакомство!

– Согласна, – улыбнулась Надежда, старуха определённо начинала ей нравиться.

– Вкусно? – спросила Косолапова.

– Очень! – признала Надежда, отпивая кофе.

– Ну вот, а теперь колись.

– Что? – переспросила Надежда, подумав, что ослышалась.

– Что слышала. Колись! Признавайся, кто ты такая!

– Как кто? Уборщица я!

– Ага, уборщица! Ты меня за кого держишь? Думаешь, я правда из ума выжила? Я руки твои вижу – разве у уборщиц такие руки? Ты швабру и тряпку раз в месяц в руки берёшь!

– Ну, почему же раз в месяц… – обиделась Надежда. – По крайней мере, раз в неделю. А пылесос и того чаще, у меня кот пушистый, знаете сколько с него шерсти?

– Вот-вот! И не только руки тебя выдают! Тебя всё выдаёт – и глаза, и разговор… Про кофе, и вообще. Так что лучше сразу признавайся, хотя я и так знаю, кто ты.

– Кто? – удивлённо спросила Надежда, ну никак она за старухой не успевала, уж больно шустрая бабка оказалась.

– Психиатр ты, вот кто! Тебя эти пригласили. – Косолапова с неприязнью покосилась на дверь, очевидно, имея в виду племянника и особенно его жену.

– Зачем?

– Известно зачем! Чтобы ты признала меня невменяемой и недееспособной. Чтобы, значит, им не ждать, пока я окочурюсь, а сразу вступить в права собственности. Только вот им! – И Косолапова сложила крупный выразительный кукиш.

– Логично… – против воли согласилась Надежда.

– А уборщицей они тебе велели прикинуться, чтобы я не догадалась. Потому что я против всяких этих осмотров. А только ничего у них не получится, я им такой сюрприз приготовила – мама не горюй! Вот будет потеха! – Сделав небольшую паузу, чтобы Надежда успела переварить ее слова, старуха взглянула на нее искоса и добавила: – Ну что, скажешь, я не права?

– Не правы, – вздохнула Надежда. – То есть в одном вы правы, а в другом – нет. Я не уборщица, это вы абсолютно правильно определили. Нарочно уборщицей сказалась, чтобы в квартиру вашу проникнуть. Это вы человек наблюдательный, сразу меня рассекретили, а эти… уборщица и уборщица. От Ангелины какой-то. Но я и не психиатр.

– Не-ет? – разочарованно протянула старуха. – Точно не психиатр? Не врёшь?

– Точно.

– Тогда кто же ты?

Надежда посмотрела бабке в глаза:

– Вижу, вы женщина очень проницательная и наблюдательная, так что с вами лучше не юлить, а выложить всё начистоту. Снять, как говорится, маску…

– Во-во, снимай уже! – оживилась старуха.

Надежда вздохнула.

– Видите ли, всё дело в письме. И еще в бронзовом бюсте.

– В бюсте? – Глаза старухи взволнованно заблестели. –