Мертвые души не поют - Юсси Адлер-Ольсен

отдать ему направление, для которого он был рожден: классическую музыку. В Дании вряд ли нашелся бы журналист, знающий эту тему лучше него, а поскольку Олаф Нюруп — коллега, занимавшийся этим направлением целую вечность, — лежал в больнице Биспебьерг с инсультом, вакансия сейчас была свободна.

— Знаешь что? — редактор приподнял брови. — За тридцать лет в этой сфере я хорошо изучил людей. Им нет дела до всей этой высокой культуры. Им подавай истории об инфляции, погоде и тех, кого они видели по телевизору.

Якоб поднялся, чтобы оказаться на одном уровне с редактором, но его ноги задрожали, словно под ними поплыла земля.

— О чем вообще речь, Якоб? — редактор скользнул взглядом по сжатым кулакам Якоба. — Ты переутомился? Хочешь сократить часы работы?

— Нет, я...

— Ради бога, ты можешь сменить отдел, но тогда тебе придется писать о том, что нравится публике, или о том, от чего у людей подгорает. Шоу «Свадьба вслепую»... или о Тейлор Свифт. Справишься?

— Но Олаф никогда так не пресмыкался перед читателями. Должен же быть...

— Олаф Нюруп — это личность, Якоб, — перебил его редактор. — Читатели любят его просто за то, что он Олаф. К тому же у него за плечами консерватория. А у тебя что есть? Кроме этой твоей странной привычки постоянно напевать под нос?

Якоб опустил глаза. Он и не знал, что другие это замечают. Тихое напевание было жизненной необходимостью, оно поддерживало связки в рабочем состоянии и служило невидимыми наушниками, делавшими окружающий мир хоть сколько-нибудь выносимым.

— Может, у тебя в прошлом карьера скрипача-виртуоза? — на губах редактора заиграла усмешка.

— Мальчиком я учился в школе Лаврентия. Меня считали самым талантливым сопрано (высоким певческим голосом) за всю историю школы.

Ухмылка редактора переросла в откровенный смех:

— Да ладно тебе, парень. Я в детстве едва не попал в сборную U11 (сборную до одиннадцати лет), но это, черт возьми, не делает меня спортивным журналистом.

— Я просто...

Редактор оборвал его тяжелым вздохом:

— Послушай, Якоб. Когда в нашей профессии доживаешь до определенных лет, нужно трезво оценить ситуацию и сказать себе: «Моего таланта хватило лишь на это. Такова моя жизнь». И чем ты, собственно, недоволен?

— Я... — начал было Якоб, но редактор взмахом руки велел ему замолчать.

— Твоя беда в характере, Якоб. Ты... — Редактор потер пальцы друг о друга, подбирая слова. — Ты как прямая линия на кардиографе. Пи-и-ип, понимаешь? Технически мертв. За те пять лет, что я здесь работаю, я постоянно вижу, как ты бродишь тут, словно зомби. Ни разу не улыбнешься, ни разу не разозлишься. Никаких друзей среди коллег. В профессиональном плане ты не безнадежен, этого не отнимешь, но, если честно, ты ведь и не незаменим, верно? В тебе нет азарта. Ты не приносишь нам новых подписчиков. — Он устало откинулся на спинку кресла.

— И то, как ты сейчас пытаешься прибрать к рукам место Олафа, пока человек лежит в реанимации и борется за жизнь, пожалуй, самое яркое проявление инициативы за всё время твоей работы у нас. — Он указал на дверь. — Закрой с той стороны.

Ручка выскользнула из влажной ладони Якоба, когда он притворил дверь редакторского кабинета. На секунду он замер у входа, чувствуя себя полностью раздавленным посреди этого шума, стука клавиш и сербанья кофе заполнивших зал коллег.

Гул их дружеского общения казался осязаемым и давящим, он обволакивал его, точно тяжелый спертый воздух. Тогда Якоб достал наушники и надел их. Короткое нажатие на правый амбушюр — и мягкие звуки струнных заиграли в ушах мотивом Laudate Dominum («Хвалите Господа»). Этот шедевр Моцарта подействовал как внутривенная инъекция душевного покоя. Он прибавил громкость, полностью отключаясь от происходящего в офисе, включая Пиа, которая, точно королева, вершила судьбы мира за редакторским столом. Она наверняка хотела спросить, не может ли Якоб провести вечер у пекарни на Эстербро, где нашли убитую женщину. Черт с два, подумал он, пока чистый детский сопрано заполнял его уши.

«Lau-u-uuu-daa-te Do-oo-minum...», — звучало в наушниках, пока Якоб пробирался к своему месту у окна спиной к коллегам. Подумать только, когда-то он исполнял это соло (сольную партию).

Его голос тогда был подобен тренированному телу атлета. Сильный, гибкий и глубокий. Обычные люди понятия не имели, сколько усилий требует это «славьте Господа» от маленького мальчика. Нужно было обладать превосходной физической формой, чтобы хватало дыхания на музыкальные фразы длиной в четыре-пять тактов. Требовалось полностью контролировать голос, язык и мышцы гортани. Понимать латинский текст. Нужно было петь самой душой!

Он потер горло. Оно ныло еще со вчерашней репетиции в мужском хоре.

С годами он вернул способность говорить более-менее чисто. При желании он мог даже петь долго и громко, если заставлял себя, но тембр был уже не тот. Голос лишился былой гибкости и послушности, он больше не контролировал его полностью. К тому же за это приходилось расплачиваться в течение нескольких дней: першением в горле, привкусом крови во рту и голосом, который при обычном разговоре дрожал и срывался, будто он вот-вот расплачется.

Сколько унижений он перенес из-за своих наивных, глупых надежд на то, что его голос может стать прежним? А ведь когда-то он звучал так же прекрасно, как этот детский сопрано в его наушниках. Ничуть не хуже!

— Laudate Dominum omnes gentes, Laudate eum, omnes populi. Quoniam confirmata est... («Хвалите Господа, все народы, славьте Его, все племена. Ибо утверждена...»), — беззвучно шевелил губами Якоб, пытаясь вспомнить следующую строку. — Et veritas, veritas Domini manet, manet in aeternum («И истина, истина Господня пребывает вовек»). Нет. Он раздраженно тряхнул головой. В школе Лаврентия за такую забывчивость наказывали со всей строгостью.

Одна репетиция, случившаяся через несколько месяцев после его поступления, стала среди учеников притчей во языцех. А началось всё с того, что хормейстер сел за рояль и велел им исполнить как раз Laudate Dominum.

Спустя несколько тактов он убрал руки с клавиш.

— Стоп, стоп, стоп! — оборвал он их. — Что за рваное пение? Лучше вообще не дышите, чем так. — Он в упор посмотрел на самых маленьких мальчиков: — Придется послушать каждого по отдельности.

По рядам пробежал шепоток тревоги.

— Матисен, начни ты, — хормейстер указал на рыжего мальчика в первом ряду. Тот несмело запел. — Ты не знаешь партии. Следующий, — перебил его учитель и указал на