Мертвые души не поют - Юсси Адлер-Ольсен

Второй мальчик не успел допеть и до слов Laudate Dominum omnes gentes («Хвалите Господа, все народы»), как сбился с дыхания и тихо пролепетал:

— Я не могу...

Хормейстер с силой грохнул кулаком по крышке рояля:

— Мне надоели ваши жалкие оправдания, почему вы не сделали домашнее задание. Кристиансен, вон из класса. — Он указал на дверь, и бледный мальчик вышел, прижимая ноты к груди.

— Томми, теперь ты, — учитель ткнул пальцем в сторону робкого паренька во втором ряду. — Подойди к роялю.

Томми застыл с полуоткрытым ртом.

— Быстро встань сюда и докажи, что знаешь текст. Живее. — Повелительный жест хормейстера заставил Томми медленно подняться со стула. Якобу казалось, что в наступившей гробовой тишине он слышит стук сердца товарища.

— Спину ровнее! Грудь вперед, давай. — Хормейстер взял первый аккорд, и Томми, запинаясь, выдавил из себя: Quoniam confirmata est, Super nos misericordia eius... («Ибо велика милость Его к нам...»), но тут учитель резко поднялся.

— Твой голос дрожит от неуверенности! — Он навис над Томми всей своей внушительной фигурой. — Послушайте меня, мальчики. Вы должны знать текст назубок. Петь уверенно! Своей халатностью вы позорите меня. Меня!

Никто из ребят не осмеливался поднять глаза.

— Томми! — Хормейстер снова повернулся к стоявшему у рояля мальчику. — Попробуем без музыки. Просто читай текст.

— Петь? — растерянно спросил Томми.

— Нет. Говори! Я хочу услышать, знаешь ли ты слова.

Якоб попытался поймать взгляд Томми. Он мог бы беззвучно подсказывать ему слова одними губами — устроить суфлерскую помощь с этой латинской тарабарщиной. Но Томми безучастно смотрел прямо перед собой.

— Laudate Dominum omnia... Нет, omnes gentes («Хвалите Господа, все народы» — лат. песнопение)... — начал он.

— Ты даже первую строчку не в силах повторить? Какая прелесть. — Хормейстер повернулся к классу, театральным жестом разведя руками, словно артист варьете. Но никто не засмеялся. Все сорок пять мальчиков сидели молча, уставившись на Томми. По его джинсам расползалось темное пятно. Прямо между ног. Моча стекала по брючине вниз, образуя маленькую лужицу у ботинка. Глаза мальчика остекленели.

— Кто-нибудь хочет сделать мой день хотя бы сносно терпимым? — спросил хормейстер, совершенно не заметив состояния Томми. — Да, Берг?

Берг поднялся в последнем ряду:

— Разрешите выйти в туалет, — сказал он и, не дожидаясь ответа, подошел к Томми и увел его из класса.

Хормейстер в растерянности посмотрел им вслед:

— Вы должны понимать, что это проявление любви к вам, — произнес он. — Любви и уважения. Представьте, если бы Томми бламировал[44] себя вот так на глазах у ваших родителей. Или самой королевы! Моя работа — выжать из вас самое лучшее.

Якоб чувствовал, как дрожит его сосед по парте. Он покосился на лицо Ванга. Мальчик, который был немного старше его, кусал губы.

— Нельзя выставлять нас на посмешище вот так, — прошептал он. — В других школах так не делают.

— Что? — Якоб не понял, о чем говорит его товарищ.

Конечно, ему тоже было жалко Томми, который обмочился на глазах у всех, но хормейстер ведь был прав. Томми и все остальные просто мало занимались, и Якоб этого не понимал. Сам он считал учебу в этой школе шансом всей своей жизни. Каждый час, проведенный в этом классе, давал ему возможность вырваться из семьи, уйти из карьера и навсегда забыть о жизни, в которой его никто не замечал и не любил.

— Томми не заслужил такого позора. — Ванг сжал кулаки и зашептал прямо на ухо Якобу: — Мы должны держаться вместе. Мы не обязаны терпеть...

— Кто там шепчется?

Хормейстер посмотрел на них, и Ванг замолчал.

— Ванг? Сольвиг? — Учитель подошел на два шага ближе. — У вас, может, есть свое мнение, которым вы хотите поделиться со всеми?

Якоб почувствовал, как локоть Ванга больно ткнул его в бок. «Скажи что-нибудь», — говорил этот локоть. «Спаси нас», — говорил этот локоть. И Якоб понял, что он единственный, кто может избавить товарищей, весь хор и самого учителя от новых унижений. Он занимался. Он знал и мелодию, и слова. Он поднялся и подошел к роялю.

— Я готов спеть.

В тот же миг дверь открылась, и в класс вернулся Берг. Он резко застыл на пороге, увидев Якоба у рояля. Якоб почувствовал на себе его тяжелый, испепеляющий взгляд и подумал, что Берг, должно быть, испытал облегчение. Все мальчики в классе теперь могли расслабиться. Якоб брал этот удар на себя ради всей команды.

— Отлично, Сольвиг, — сказал хормейстер и сел за инструмент. — Показывай, на что способен.

И Якоб запел так, как не пел никогда в жизни. Он пел, не замечая одноклассников, чувствуя себя возвысившимся над землей. Его жизнь обрела цель и направление. И когда ребят отпустили на перерыв, чтобы он мог продолжить репетицию с хормейстером один на один, перед его мысленным взором пронеслась вся его будущая жизнь.

Неужели всё началось именно тогда? Неужели в тот самый день они...

— Эй? — Настойчивое похлопывание по плечу вернуло Якоба в реальность.

Внезапные прикосновения всегда раздражали его, и он с недовольством повернулся в офисном кресле. К своему удивлению, он уперся взглядом прямо в глубокое декольте, оформленное в лучших традициях оперетты. Он сдернул наушники и поднял глаза на корректора Лайлу. Как-то за обедом Пиа растрезвонила, что у Лайлы из корректорского отдела на него настоящий краш и ему стоит ответить ей взаимностью, несмотря на то что Лайла была старше его как минимум на десять лет.

«Настоящий мужчина ведь без труда справится с опытной женщиной», — заявила тогда Пиа с явным намеком на то, что сама она сильно сомневается, можно ли считать Якоба настоящим мужчиной.

— Я просто хотела показать тебе вот это. Это завтрашние полосы отдела культуры. Ты ведь учился в школе святого Лаврентия в детстве, да? — Лайла протянула ему разворот формата А3 и указала пальцем на объявление в левом углу. — «Хор мальчиков школы Лаврентия выступает в замке Кронборг[45] на следующих выходных». Написано, что это будет первый концерт нового дирижера хора. И они везут с собой целый оркестр. — Она переступила с ноги на ногу. — Я не очень разбираюсь в классике, но просто обожаю замки. И детей. Так что тут можно убить двух зайцев одним