Коллекционеры душ - Мария Борисова

Я нехотя убрала руки с обложки.

Когда тетрадь раскрылась, мне в нос ударил запах бумажной пыли. Ветхие страницы были испещрены неизвестными мне символами, начертанными коричневыми чернилами. А ещё там были рисунки. Потом мне так часто доводилось их разглядывать, что, наверное, я смогу воскресить эти изображения в памяти даже будучи теряющий рассудок старухой. К сожалению, только в памяти — зная себя, могу сказать, что вряд ли я к тому времени научусь рисовать.

А те рисунки были весьма искусными, хоть и являлись, по большому счёту, всего лишь набросками, сделанными тем же самым пером, обмакнутым в коричневые чернила.

Скалы, обломанными зубами выступающие над штриховкой воды. Старый колодец, и над ним — тонкое дерево, плещущее ветвями на невидимом ветру. Чёрный провал пещеры, частично занавешенный неведомым ползучим растением с мелкими цветами. Кусочки географической карты — изломанные линии неизвестных мне берегов, знакомые значки-кораблики и подписи на всё том же не известном мне языке. Почерк чёткий, ровный, с некоторой долей завитушек — так иногда пишут члены Королевской Семьи, выпендриваясь незнамо перед кем.

Если пират сам заполнял эти страницы, то это был не обыкновенный морской разбойник, а человек образованный. Возможно, даже с непростым происхождением.

— Я не знаю, что это за язык, — сказал Дольн. — Но если верить тому, что мне довелось услышать от предыдущего владельца тетради, то это — описание острова. Скорее всего, одного из островов Каменной Броши, но это не факт. И ещё я полагаю, что на этом острове зарыт клад.

Я невольно вцепилась в его руку.

— Настоящий клад? Его тот самый пират зарыл? Да не может быть…

В самом деле: пока мы разговаривали, я медленно, но верно становилась героиней какой-то истории, похожей на те, что я обожала в детстве. И этого не могло быть.

Дольн не обратил на моё неверие никакого внимания. Его слова звонкими монетками падали в гулкий котелок моей головы:

— Я хочу заработать много денег, нанять переводчика (или расшифровщика, потому что у меня есть подозрения, что это шифр), нанять хорошую команду вместе с капитаном взять в долгую аренду судно или даже купить его. А потом искать этот остров. Ты со мной?

Совершенно невозможный был вопрос. Потому что после того, как я дотронулась до волшебной тетрадки, я как будто уже не принадлежала себе. И, даже предчувствуя, какой непростой может оказаться работа с Дольном, даже догадываясь, что всё это опасно и наверняка выйдет мне боком… я согласилась.

И мы договорились зарабатывать деньги на путешествие.

Вместе.

* * *

Можно было бы подумать, что теперь, после принятого решения, жить станет легче. Я выбрала свой путь. Я видела своё будущее, полное свободы и приключений, и знала, как к нему прийти. С нюхом Дольна на «неважные, но ценные вещи» можно было бы сворачивать денежные горы. Главное, не попадаться.

Но принятое решение не избавило меня от проблем.

Имя первой проблеме было совесть. Я представляла себе, что сказала бы Элихана, узнай она, как я использую свои магические навыки. Как посмотрела бы на меня. Какое бы при этом у неё было лицо. Я думала о Сатаре: о возвращённой анонимно шкатулке, о работе, которую бывшая беспризорница не могла бы получить даже в мечтах. Я чувствовала, что иду против чего-то очень важного в себе, и это мучило меня.

Второй моей проблемой был страх, причиной которому служил всё тот же Сатар. Сложно было не понимать, что я балансирую на краю, и что наша с Дольном идея слишком зыбкая, а работа — вот она, в моих руках. До тех пор, пока я не оступлюсь. Вернее, пока об этом не станет известно Сатару — ведь я уже оступилась, и собиралась оступаться дальше. И хорошо, если дело кончится только потерянной работой.

Третьей, и довольно большой проблемой оказался Дольн. Зря я думала, что согласие участвовать в авантюрах моего коллеги гарантирует мне его доверие. Или хотя бы уважительное отношение.

Очень быстро выяснилось, что Дольн — это не про гарантии.

Узнав, что я, с одобрения Сатара, буду общаться с коллекционерами душ, он, конечно, поинтересовался, где я взяла адреса. А услышав ответ, впал почти в бешенство:

— И давно ты спелась с моей сестрёнкой? Что вы ещё обсуждали? Жаловалась на меня, небось, да? Сказала Яре, что её братец заставил тебя украсть дорогую книжку?

Несколько ошалев от такого напора, я заверила Дольна, что ничего не говорила его сестре. И не собираюсь. Честное слово.

— Честное слово? Чего оно стоит, твоё слово? Ты из тех, кто родную мать продаст за полсверна. Я, между прочим, это сразу в тебе разглядел! Ну ничего. Попробуй что-нибудь кому-нибудь ляпнуть, и все узнают, что ты представляешь собой на самом деле.

— А ты будто знаешь, что я собой представляю! — шипела я в ответ.

— Разумеется. Я тебя насквозь вижу!

— Ты обещал, что не будешь использовать ситуацию с книжкой против меня. А теперь грозишься. И после этого моё слово получается дешевле твоего?

Он досадливо дёргал губой и отворачивался. Никому не хочется быть непорядочным. Даже по отношению к такой, как я. При этом обо мне он на тот момент знал только то, что я украла шкатулку. И то, что соврала насчёт природы своих способностей.

Сам Дольн по-прежнему занимался складами в Будилках. Копание в пыльной рухляди не улучшало его настроения — но приносило свои плоды. Через день после нашего разговора в его комнате он поймал меня у лестницы перед завтраком и шепнул:

— Я нашёл. Приходи к границе Будилок к девяти часам вечера. Там есть лавка скобяных изделий; она уже будет закрыта, но её вывеска хорошо освещена фонарём. Там и стой, я подойду.

Когда я, вздрогнув, повернулась к нему, Дольн неожиданно улыбнулся и положил ладонь мне на плечо:

— Не волнуйся. Я всё просчитал. Всё будет хорошо.

И я тоже улыбнулась. Чуть было не рассмеялась от облегчения, честно говоря.

В этом на него действительно можно было положиться. Как бы Дольн не был невыносим в некоторых случаях, но в его остром уме и способности проворачивать хитрые комбинации я уже убедилась.

Меня окатило волной признательности и единения с этим человеком. Всё-таки в среде, где я выросла, сказанные в сердцах слова значили очень мало и быстро забывались. И тогда, стоя у лестницы, я подумала: плевать,