Тайна серебряного креста - Марина Серова

смотрел на меня, не мигая. Его лицо было непроницаемой маской. Он медленно прошелся взглядом по гримерке, будто проверяя, все ли на месте. Его взгляд снова задержался на трельяже. На долю секунды.

– Профессиональный интерес? В пустой закрытой гримерке? Ночью? – Он поднял бровь. – Интересно, что именно вы искали? Или, быть может, нашли?

Он знает. Он точно знает, что я что-то искала. Я махнула рукой в сторону трельяжа, стараясь, чтобы голос звучал легкомысленно:

– Просто я была в театре, проверяла кое-что по делу Воронцовой, – пожала плечами я. – Лика Сомова на допросе… – Я намеренно сделала паузу, собираясь с мыслями и давая ему понять важность. – Была крайне эмоциональна. Не просто нервничала – паниковала. Говорила что-то невнятное об опасности, о том, что чувствует чей-то взгляд. – Я намеренно преувеличивала и внимательно следила за его реакцией. – Вы же знаете, что Алису убили. И что Лика была ее соперницей. После такого поведения… я забеспокоилась. Решила заглянуть в театр, проверить, как она, поговорить, предупредить быть осторожной. Мог ведь и ей угрожать тот же человек? Но оказалось, она уже ушла. Я задержалась, осматривала коридор возле ее гримерки, окна… – Я жестом очертила пространство. – И вот случайно заглянула сюда. Проверить, все ли в порядке, нет ли чего подозрительного… знаков угрозы. – Я обвела фонариком комнату, свет скользнул по пуфику, столику, трельяжу. – Но, увы, кроме дорогих духов и тонны косметики – ничего. Никаких записок, знаков… ничего угрожающего. Я просто перестраховалась. Лика, видимо, просто на нервах после смерти коллеги. Понимаете, переживала за нее.

– По делу Воронцовой… – повторил он. – Вы все еще копаете? Несмотря на… очевидное? И на мои предупреждения о нежелательных последствиях для репутации театра?

– Мать платит, – ответила я просто. – И я выполняю работу. Пока не скажут остановиться. Или пока не найду правду. – Я посмотрела ему прямо в глаза, бросая вызов. – А правда, Артем Владимирович, она как грязь. Всегда всплывает. Как бы ее ни пытались замести.

Он усмехнулся. Коротко, беззвучно. В его глазах мелькнуло что-то опасное – раздражение? Угроза?

– Философия детектива? Мило. Но жизнь сложнее, Татьяна Александровна. Иногда правда никому не нужна. Только боли прибавляет.

Я сделала шаг к двери, к нему, стараясь сохранять спокойствие.

– Но раз уж вы здесь, Артем Владимирович… – Я позволила легкой иронии окрасить голос. – Патрулируете свои владения по ночам? Или тоже кого-то ищете? Лику, например, – бросила я мяч ему.

Головин не ответил сразу. Он медленно прошел пару шагов вперед, его взгляд прилип к трельяжу, к тем самым дверцам, которые я только что закрыла. Он знал о тайнике. Чувствовалось. Его пальцы слегка постучали по косяку двери.

– Патрулирую? – Он усмехнулся коротко и без тепла. – Иногда. Особенно когда получаю… тревожные сигналы о незваных гостях. Проверяю систему безопасности. Перед завтрашней важной встречей с инвесторами. – Его объяснение текло гладко, как по маслу. Слишком гладко. – Что же до Лики… ее истерики меня не удивляют. Актерская натура. Но ваша «забота», – он повернулся ко мне, его взгляд стал тяжелым, аналитическим, – выглядит как минимум странно. Незаконное проникновение в закрытое помещение. Осмотр чужих вещей. А фальсификация? – Он сделал ударение на слове.

Я не дрогнула.

– Фальсификация? – Я слегка наклонила голову, изображая искреннее недоумение. – Я в перчатках не была. Сумку не открывала. Только смотрела. Поворачивала предметы, которые и так лежали на виду? Заглянула в открытый шкаф? Камеры, думаю, это зафиксировали? – Блеф на блеф. Я знала, что камер здесь нет. Кирьянов упоминал об этом. – Я пришла проверить безопасность человека, который вел себя как потенциальная жертва. Не нашла угроз – и ухожу. Все, что я видела, – это беспорядок в гримерке звезды. Ничего криминального. Ничего, что касалось бы дела Алисы. Я закончила. Теперь точно свободна? – Я посмотрела ему прямо в глаза, бросая вызов. – Или вызвать подполковника Кирьянова для протокола о «незаконном проникновении»? Он, кстати, рядом дежурит, ждет моего звонка. – Слабая угроза, но хоть что-то.

Его глаза сузились. Он явно взвешивал. Вызов Кирьянова сейчас ему был не нужен. Он снова усмехнулся – сухо, беззвучно. В этой усмешке было раздражение и… ледяное предостережение.

– Кирьянову хватает бумажной волокиты и без ваших ночных вылазок, Иванова. – Он наконец отступил от двери, жест «проходите» был исполнен холодного презрения. – Идите. И впредь – оставьте заботу о моих актерах мне. – Его взгляд снова метнулся к трельяжу, а потом вернулся ко мне, ледяной и обещающий. – И вам совет: не играйте в чужие игры. Особенно ночью. В темноте легко оступиться. Осторожнее на темных лестницах. Спокойной ночи.

Его слова висели в воздухе недвусмысленной угрозой. Я кивнула, не говоря ни слова, и вышла в коридор, чувствуя его взгляд на своей спине. Тяжелый, холодный, как прицел. Я не оборачивалась, шла ровно, спокойно, пока не свернула за угол. Только тогда позволила себе выдохнуть, прислонившись к прохладной стене. Колени дрожали.

Провал. Он не купился. Он что-то заподозрил. Уверена. Его вопросы, его взгляд на трельяж, его угроза… Он знал, что я искала что-то конкретное, связанное с ним или Ликой. И икона была все еще там. В тайнике. С поддельными завещаниями. Но теперь он точно прикажет ее убрать. Уничтожить. Улики висели на волоске, а я только что дернула за него изо всех сил.

Я почти бегом спустилась по лестнице, выскочила на улицу через черный ход. Ночь встретила меня холодным ветром и моросящим дождем. Я достала телефон и дрожащими руками вызвала такси.

В машине я прижалась лбом к холодному стеклу. Фонари мелькали желтыми пятнами по мокрому асфальту, ритмично отсчитывая секунды до катастрофы. Головин знает. Икона обречена. Мысль билась, как птица о стекло. Если Кирьянов придет утром с обыском… Сотрудники ворвутся в гримерку Лики – тайник будет пуст. Лика с невинными глазами скажет: «Какая икона? Не понимаю!» Головин предоставит железное алиби. Все рассыплется как карточный домик. Но хуже другое: сам факт обыска будет сигналом. Головин и Лика поймут – я что-то нашла ночью. Я вывела полицию на их тайник. Моя осведомленность станет очевидной. Я буду в еще большей опасности. А они… они просто перенесут улики. Уничтожат. Исчезнут навсегда в своих криминальных лабиринтах. Правда о смерти Алисы, о земле под монастырем – все канет в Лету.

Ветер завывал в окна такси, вторя вихрю в моей голове. Прямой удар – самоубийство. Нужен обходной маневр. Нужно спровоцировать их на ошибку до того, как они успеют среагировать на угрозу обыска. До того, как улики исчезнут или переместятся. Страх – их слабость. Тщеславие Лики – ее ахиллесова пята. Головин? Он уверен в