Актер - Крис Макдональд

бужениной, форелью и каперсами, с курицей. Если Омар начинал суетиться, Инграм раздавал сэндвичи остальным актерам и заставлял есть на глазах у Омара. Со временем он перестал дергаться.

– И теперь Омар Фокс-Дэниелс вообще не двигается в кадре, – сказал я.

К нам подбежала бордер-колли, начала виться вокруг ног Джонатана. Покосившись на меня, он нагнулся потрепать собаку по голове, и та радостно поскакала дальше.

– Вы вдохновились тем, как он меняет студентов, и тоже захотели преподавать?

Джонатан глубоко затянулся сигаретой и, как дракон, выдохнул облако дыма.

– Через девять месяцев после выпуска Сан передал, что Инграм хочет меня видеть. У меня как раз закончился на редкость паршивый сезон в Колчестере, и я надеялся, что он хочет познакомить меня с кем-то из своих знакомых, но он сказал, что умирает. Рак горла. Всю жизнь дымил, как военный завод. – Он щелчком отправил сигарету на землю, раздавил каблуком в лиственную кашу. – Мне предложили стажироваться под его началом, чтобы в будущем занять его место. Инграм и Сан увидели мою веру в их методологию и надеялись, что я стану ее хранителем.

– И вы согласились, хотя мечтали стать актером?

Он смерил меня апатичным взглядом.

– Меня выбрали. Это большая честь. Я ни секунды не сомневался и ни секунды не жалел о своем решении.

Зимняя сырость просочилась под свитер, позаимствованный у Джонатана, и я начал кашлять. Он с неожиданной силой похлопал меня по спине, снял шарф и обмотал его вокруг моей шеи.

– Пошли, – сказал он и начал спускаться с холма.

– Ницше говорил, что мы убили Бога, – произнес он на тропинке, ведущей к Кенвуд-хаусу. – «Разве величие этого дела не слишком велико для нас? Не должны ли мы сами обратиться в богов, чтобы оказаться достойными его?»[13]

Он шагал широко, и его тени бежали за нами суетливыми жуками.

– Кто мы без Бога, вот что он имел в виду, по моему разумению. Мы, люди, как биологический вид. На что мы способны без него с нашей способностью мыслить и верить, с нашей безграничной любовью? Со смертью Бога мир пришел в упадок, сомнений нет. Но если найдется предмет, в который можно вложить всю свою веру, всю свою любовь, если найдется цель, которой можно посвятить самое себя, то мы сможем жить ради чего-то большего, чем наши мелкие эгоистичные желания, и в этом, на мой взгляд, и заключается последний из доступных нам способов попасть в рай.

На следующий день Джонатан повел меня за рождественским подарком. Он постучал по опущенным ставням магазинчика на Эссекс-роуд, и турок по имени Менем впустил нас внутрь. Интерьер магазина напоминал съемочную площадку фильма ужасов. Стены были увешаны чучелами животных, когтями, клыками и даже плавниками, угрожающе растопыренными в нашу сторону.

– Мы ищем Йорика, – пояснил Джонатан, и Менем поглядел на меня с каким-то новым интересом.

Он потянул за шнурок, и в подсобке, загроможденной желтоватыми скелетами животных, вспыхнул свет. Повинуясь жесту Джонатана, я прошел внутрь; справа птицы, слева дикие звери и черепа каких-то животных покрупнее, вроде коров, у самого пола – здоровенный череп то ли оленя, то ли лося. У дальней стены в шесть или семь рядов выстроились человеческие черепа.

Я подошел ближе и начал их рассматривать. Тень Джонатана у меня за спиной шевельнулась.

– Что я ищу? – спросил я, пытаясь представить складки кожи на лбах, глаза в глазницах, крючковатые носовые хрящи.

– Текст.

– Увы, бедный Йорик! Я знал его, Горацио; человек бесконечно остроумный, чудеснейший выдумщик.

Я увидел его среди мелких млекопитающих. Дастин. Метис джек-рассел-терьера, принадлежавший нашей соседке в Киппаксе, старушке по имени Рейчел. Она платила мне «Кит-Катами» за то, что я выгуливал Дастина. Мы с ним часами бродили вдоль берега Эра до самого Аллертона. Когда мама болела, Дастин устраивался в складках ее засаленного халата, а когда ей стало хуже, часто прибегал без приглашения и караулил под дверью в надежде ее увидеть. После ее смерти он несколько часов обнюхивал диван, не понимая, куда она подевалась. Отец пошел к Рейчел и потребовал, чтобы она закрывала собаку в доме. Через пару лет Дастин умер.

Я взял череп, заглянул в глазницы и очутился на лужайке рядом с домом, где мы с Дастином играли в мяч. В ушах зазвучало мамино пение. Низкий голос с хрипотцой, переходящий в высокое вибрато вроде птичьей трели. До моего рождения она была певицей. Пела в хоре, выступала в пабах и на свадьбах. На одной из таких свадеб познакомилась с отцом – он был другом жениха. Она называла это «похоть с первого взгляда». В какой-то момент ее даже пригласили в настоящую группу из тех, что ездят в туры. Но потом мама забеременела, и группа нашла ей замену, а спустя пару месяцев после моего рождения то же самое сделал отец.

Завсегдатаи «Старого дуба» порой уговаривали ее спеть под фортепиано, и лишь в эти редкие минуты миру случалось увидеть ее талант. У нее был врожденный дар. Она никогда не развивала его, нигде не училась. О ней забыли все, за исключением, может, пары десятков человек в глубоком захолустье. Невероятные способности, растраченные впустую. Я почувствовал ее ладонь в своей, ее волосы закололи мне щеку, как карамельное гнездышко.

Джонатан наблюдал за мной, и в свете голой лампочки в его глазах отражалось нечто напоминающее гордость. Он вернулся к Менему и купил мне череп.

На следующий день мокрота ушла. Джонатан разрешил мне курить, когда мы работали над сценой в комнате королевы. Он читал за мать Гамлета, Гертруду, с чувственностью, которой я совершенно от него не ожидал, внутренний конфликт сочился из каждого слова. Мною он, однако, остался недоволен.

– Как умерла твоя мать? – спросил он, остановив меня посреди строки, где я говорю Гертруде, что она спит с моим дядей «в гнилом поту засаленной постели». Утро выдалось пасмурным, и казалось, что за окном еще ночь; лампа в абажуре, расписанном под мрамор, отбрасывала на плечо Джонатана золотистое кольцо света.

– От рака.

– Это неправда. – Он снова говорил мягко, не произнося, а почти выдыхая слова.

Рот наполнился слюной.

– У нее была… органная недостаточность.

– Сколько ей было?

– Тридцать один.

– Органная недостаточность в тридцать один год?

Я знал, что он знает, но хочет, чтобы я сказал это сам.

– Она пила, – сказал я.

Напольные часы начали бить одиннадцать. Мы сидели молча, дожидаясь, когда звон прекратится. Впервые в жизни я рассказал кому-то из Консерватории правду.

– Ты лжешь об этом. Почему?

Я впился пальцами в ямки на его честерфилдском диване.

– Наверное, потому что так