Актер - Крис Макдональд

снял футболку и подошел к зеркалу. Провел рукой по скулам, раздвинул пальцами побелевшие губы, почесал жирную кожу. Я искал мальчика, которым был раньше: одинокого, ненужного, незрелого и наивного, чувствуя, как внутри закипает ненависть. А когда ненависть забурлила, грозя перелиться через край, достал из заднего кармана триммер и начал сбривать волосы. Весь зал дышал в унисон. Я водил триммером по затылку, обнажая череп, и мои глаза становились все шире, сплошные зрачки без радужки. Меньше эпатажа по сравнению с лезвием, но мощнее посыл: физическое отречение от всего, чем Гамлет был до смерти отца, преображение мальчика в мужчину, внутреннее самоубийство. Я оглядел кучу волос на полу; на голове оставалось еще с треть.

– И что это за буквальность уровня начальной школы? – Джонатан поднялся над столом, как диктатор, планирующий завоевание. – Как так вышло, группа двадцать восемь, что каждый из вас сумел отыскать в себе застарелую боль и через действие выразить переживания своего персонажа, а этот юноша, – он прогремел это слово, как разбитый колокол, – предлагает нам шаблонную пантомиму? Ответьте мне. Ответь мне, Гильденстерн. – Он развернулся к Нине, и та вскочила с места. – Какую эмоцию показывал нам Гамлет, твой друг?

Она растерянно поглядела на меня, изнывая от желания помочь.

– Эм… Может, злость?

– Злость! Эмоция детей, героев мыльных опер и недоучек. Да, не сомневаюсь, именно злость нам и показывали.

Прокашлявшись, я спрыгнул со сцены.

– Это была скорбь.

– Скорбь?! Мать допилась до смерти у тебя на глазах…

В груди перехватило; я почувствовал, как его слова медленно доходят до моих одногруппников.

– …А ты предлагаешь нам стрижку?

Я сверлил его взглядом, потрясенный, что он вот так запросто выдал мою сокровенную тайну, но его лицо не выражало ничего, кроме презрения. Нина ошеломленно смотрела на меня, не в силах поверить, что я мог солгать о таком важном факте своей жизни.

– Перерыв. – Джонатан захлопнул записную книжку и вышел из зала. Забытый на спинке стула пиджак всколыхнулся от поднявшегося сквозняка и снова обвис.

В тот день, когда Джонатан рассказал всем, как умерла моя мать, я начал крошиться по краям. После занятия, когда я сидел на кладбище за Церковью, ко мне подошла Нина, и гнев, бурлящий в потайной ямке где-то в области желудка, наконец нашел выход.

– Я бы никогда тебя не осудила. – Она сняла руку с надгробия, на которое опиралась. – Не стоило ничего выдумывать. Тебе не нужно мне врать.

Она потянулась ко мне, но я отдернул руку.

– Говоришь так, будто телика пересмотрела.

– Я просто… Послушай, это ведь не какая-то мелочь. Я могла бы тебе помочь.

– Каким образом? Житейскими советами из журнала «Браво»?

Она судорожно вздохнула, словно увидела труп.

– Не моя вина, что ему не понравилось твое упражнение. – Ее голос дрогнул. Она хотела сказать что-то еще, но развернулась, качая головой, и ушла, оставив меня среди замшелых надгробий.

Весь следующий день всеобщее любопытство давило на меня, как толща воды на огромной глубине. Джонатан освободил меня от утренней репетиции, чтобы поработать с Джеймсом и другими участниками пьесы внутри пьесы. После отеческой заботы, которой он окружил меня на Рождество, его нынешняя холодность ощущалась почти физически. Я коротал время, скукожившись на диване, когда рядом опустилась Несс.

– Откуда он узнал про твою мать? – спросила она.

Ее прямота застала меня врасплох, и я выложил все. Как он нашел меня за Церковью, где я пытался подхватить пневмонию, и пустил меня к себе в дом и как я провел самую вдохновляющую, самую познавательную неделю в своей жизни.

– Я так и не смог рассказать Нине, – закончил я.

– Она тебе не нянька. – Ванесса отвернулась и, задрав голову, задумчиво потерла шею. – Папа знаком с Джонатаном двадцать пять лет, – сказала она ни с того ни с сего, словно что-то в паутине на потолке навело ее на мысль. – За это время он ни разу не бывал у него дома и не знает никого, кто бывал. Но тебя он впустил.

– Чтобы потом втоптать в грязь? Рассказать всем моим друзьям, что моя мать была алкоголичкой?

– Ты сам этого хотел, Адам. Я наблюдала за тобой на занятиях, пока он унижал Патрика и изобретал дюжину способов назвать меня бездушной стервой. Ты смотрел на происходящее, как бедный сиротка – на витрину с игрушками. Ты привлек внимание Джонатана, его безраздельное, неразбавленное, абсолютное внимание, а теперь мечтаешь слиться с мебелью. Ты уж разберись, чего хочешь, придурок.

Я посмотрел на нее, и по коже прокатилась волна кофеиновых мурашек. У меня появилась идея.

– Принесите мне бумагу и ручку, дорогая матушка, – сказал я.

Несс одарила меня своим фирменным выражением, но встала и принесла из своего шкафчика дорогую писчую бумагу и авторучку. Из ближайшей студии вышла Нина и увидела нас вместе. С моего срыва на кладбище мы едва обменялись парой слов. Несс широко улыбнулась Нине, чмокнула меня в макушку и ушла.

Следующие три часа я выписывал фрагменты актерских ролей, чтобы представить собственную версию пьесы внутри пьесы. Я работал над диалогами, вносил правки поверх правок, прописывал отдельные роли, как мог бы делать Шекспир. Первогодки вышли в коридор и остановились посмотреть; это распалило меня еще больше. Я был Гамлетом; ревность, эксгибиционизм, ярость, скорбь кружили во мне, как песок в вакууме. Я был на верном пути: Джонатан хотел, чтобы моя личность растворилась в Гамлете. Он не стремился стать моим другом и конфидентом, он хотел, чтобы Адам перестал существовать. Он презирал Адама. Его презирали все.

До назначенного времени оставалось еще десять минут, но я не сомневался, что Джонатан захочет увидеть результат моих трудов. Открыв двери Зала № 1, я в замешательстве услышал звучный баритон Патрика. Лаэрта в сцене с актерами не было. Я отдернул шторку и увидел его на сцене – он был один; Джеймс и остальная труппа сидели за Джонатаном, а тот стоял перед сценой.

– Что ему Гекуба, что он Гекубе, чтоб о ней рыдать?

Патрик произносил мои строки. «Что за дрянь я, что за жалкий раб», наизусть. Я теребил края бумажки, над которой корпел несколько часов, превращая их в лохмотья, и слушал, как Патрик читает мой монолог. Его манера разительно отличалась от моей. Он опирался на ритм, словно голыми руками корчевал дерево – динамично и, несмотря на поверхностность, завораживающе. Он был похож на бога.

– Зрелище – петля, – произнес Патрик и рухнул на колени, пораженный пришедшей в голову идеей, – чтоб заарканить совесть короля.

Он заметил меня; в его глазах стояла печаль.

Джонатан развернулся и, казалось, ничуть не удивился моему присутствию.