Актер - Крис Макдональд

готовлю ужин, – сказал он своим звучным голосом, и я представил себя на попечении огромного журавля с исполинским размахом крыльев. В моем воображении Джонатан обитал в большом сером особняке, обставленном по-спартански, и на манер чеховских дворян попивал в саду чай из самовара, размышляя о бренности бытия. Оказалось, что он живет в маленькой городской квартирке с небольшой террасой. С потолка кухни свисали гроздья сковородок с толстыми донышками; между ними, как связки бананов, выглядывали столовые приборы. В гостиной стояло пианино и телевизор, окруженный башнями из видеокассет. Вдоль стен тянулись книжные шкафы, но книги валялись где попало, громоздились шаткими кипами под странными углами. У окна стопки книг доходили до середины рамы, и в комнате царил полумрак.

После горячей ванны мне слегка полегчало. Хотя из зеркала на меня глядел пепельно-серый тип с восковой кожей, я не мог перестать улыбаться. Джонатан нашел меня разбитым, подобно Гамлету, и привез к себе домой, в святая святых, чтобы вернуть к жизни. Это была судьба; тот религиозный пыл, который он вдохнул в меня при первой встрече, был пророчеством о спасении, а сегодня это пророчество исполнилось.

За ужином, состоявшим из овощного пирога с карри, Джонатан рассказал, что накануне нашел меня без чувств на кладбище за Церковью и отвез бы в больницу, если б не канун Рождества. Только когда он съязвил по поводу малютки Тима[12], до меня наконец дошло, что я делю с Джонатаном рождественский ужин. Он пил бренди из графина – мне не предложил.

– Как самочувствие? – спросил он после ужина. Я встретил его взгляд и расхохотался. Джонатан улыбнулся, и на секунду показалось, что он тоже сейчас рассмеется. Не знаю, что меня так рассмешило: может, его участие, а может, то, что он произнес эти слова тем же тоном, какой использовал на занятиях после упражнений. Мой смех начал принимать истерические нотки, и я схватился за коленку, чтобы успокоиться, а когда взял себя в руки, извинился.

– Ты живешь у Нины?

Я кивнул и представил, как он звонит ее родителям, чтобы те меня забрали.

– Но возвращаться туда не хочешь. – Он нагнулся задуть свечи в центре стола. – Я спать, – сказал он и указал на диван, где я проснулся. Тот уже был застелен свежим бельем.

Вот так и вышло, что неделю до Нового года я провел у Джонатана.

Первые пару дней мог только отлеживаться: любая физическая активность вызывала жесткие приступы кашля, и, хотя Джонатан подобрал для меня целую коллекцию кассет, сосредоточиться ни на чем не получалось: казалось, мозг упекается, как кусочки фруктов в сотейнике. На третий день мы приступили к работе над пьесой. Начали с читки: я был за Гамлета, Джонатан – за всех остальных. В его исполнении текст звучал невероятно. Он на одном дыхании зачитывал огромные фрагменты, а его голос, обычно бесцветный, пульсировал внутренней энергией, которую он выпускал микроскопическими дозами в самые напряженные моменты, достаточно редкие, чтобы всякий раз вызывать мурашки.

Время от времени мы прерывались, чтобы обсудить, на каком этапе эмоционального пути находится Гамлет. Это были открытые, вдумчивые беседы: Джонатан то и дело поднимался с места, чтобы принести какое-нибудь эссе, рассказывал о прошлых постановках и родовых муках, через которые проходили великие исполнители этой роли: Гилгуд, Ричард Бёртон, Марк Райлэнс. Вечером мы поужинали рыбным рагу, и Джонатан ушел к себе, но я никак не мог заснуть. Впервые в жизни я чувствовал такое понимание со стороны взрослого человека. Он видел во мне равного, не просто равного – напарника. Меня словно вернули из мира мертвых.

На следующий день мы отправились на прогулку по Хампстед-Хит. На пустой детской площадке он отправил меня десять минут качаться на качелях в одиночестве, прислушиваясь к ощущениям. Через пару минут в голову полезли воспоминания: как мы с Ниной гуляли по вечернему Бекслихиту, как перелезали через забор на детскую площадку и она учила меня делать «солнышко» и как в высшей точке казалось, что я вот-вот упаду. Потом вспомнилось, как в детстве я свалился с горки и, захлебываясь слезами, нянчил запястье, озираясь в поисках мамы, а ее нигде не было. Все глубже проваливаясь в воспоминания, я чувствовал, как во мне растет то самое упоение одиночеством, к которому Джонатан подталкивал меня уже давно, но которое до сих пор от меня ускользало.

– Несчастные люди рождены быть несчастными, – как-то сказал он на репетиции в Церкви. – Через свое несчастье они воспринимают мир, из него черпают силы. Принять эту тьму для таких людей – единственный способ обрести свободу.

Мы поднялись на Парламентский холм, откуда открывался вид на утопающий в тумане Лондон: Би-Ти-Тауэр, собор Святого Павла, новостройка Канэри-Уорф – одинокая башня посреди города, который в те годы продолжал упорно противиться небоскребам.

– Почему вы не играли на сцене? – спросил я. – Вы же потрясающий актер.

– В мои годы, – сказал он, опершись на каменный постамент у вершины холма, – Церковью заправляли Инграм и Сан, ни о каких комитетах никто и не слышал. Сану я понравился сразу. Он был уже в возрасте и со своими… скажем так, любимчиками. – Он неопределенно шевельнул бровями. – Произвести впечатление на Инграма оказалось сложнее. «Руки как у гориллы», так он про меня говорил. – Джонатан замахал своими длинными руками, как крыльями мельницы, но тут же остановился, так что, возможно, я это выдумал. – Я отчаянно пытался ему понравиться. Работал над его методом как одержимый, получал выволочки от кафедры сценической речи, прогуливал вокал, половину семестра пропускал балет.

– Серьезно?

– Каждую свободную минуту я готовился к занятиям Инграма. Не знаю, был ли от этого прок, он никогда никого не хвалил. На последнем курсе началась работа над выпускным спектаклем. Должно быть, Сан позволял Инграму вытворять над собой ужасные вещи, потому что меня взяли на роль Кассия в «Юлии Цезаре». Те репетиции оставили самые яркие воспоминания в моей жизни. Не только из-за влияния, которое они на меня оказали, но и из-за того, как Инграм работал с другими актерами. Он выбрал на роль Марка Антония нищего парня, Омара, и…

– Омара Фокс-Дэниелса? Он учился на вашем курсе?

– Девятая группа. Омар не умел стоять на сцене неподвижно. Постоянно дергался. Исправить это можно было массой способов: связать ему руки, перебивать, если он начинает шевелиться. Но вместо этого, зная, что у него за душой ни гроша – в те времена учебу оплачивало государство, так что бедняков среди нас было гораздо больше, – так вот, зная о его ситуации, Инграм начал приносить на репетиции сэндвичи со всякими деликатесами. С