Актер - Крис Макдональд

– Но, прошу тебя… – Она взяла мою руку в свои. – Прошу, не забывай, кто ты, Адам. Потому что я твоя главная поклонница, и – я скажу это снова, потому что в прошлый раз мы оба были в говно, – я люблю тебя.

Она заглянула мне в глаза, давая возможность произнести: «Я тоже тебя люблю», которое ей хотелось услышать. Это было совсем нетрудно, но в голове звучали слова Джонатана о смерти Бога, о цели более высокой, чем эгоистичное желание быть счастливым с любимой женщиной. Поэтому я просто наклонился и приник к ее губам долгим поцелуем.

Какое-то время мы сидели рядышком на кровати, и, хотя Нина уютно пристроила голову у меня на плече, между нами зияла пропасть, в воздухе висело облако настороженности. Я шарил взглядом по нежно-розовым обоям, зеркалу с подсветкой над туалетным столиком, плакатам с бродвейскими мюзиклами, открытками с Джуди Денч, Мэгги Смит на сцене. Это была комната фанатки. Сколько раз она называла себя моей главной поклонницей, сколько раз восхищалась моей работой и убеждала, что мне нужно больше верить в себя. «Друзья тебе враги, а враги – друзья», – сказал Джонатан в тот день под рододендроном. Нина оживленно пустилась пересказывать события новогодней ночи и все, что пошло не так. Во мне всколыхнулось раздражение из-за ее поверхностности, а следом – чувство вины за подобные мысли. Эта новая двойственность сбивала с толку, но я постарался запомнить ощущения. Я знал, что они пригодятся в сценах с Офелией.

Через два дня начался новый семестр. Я вошел в Церковь, и глазам стало больно: все казалось слишком ярким, словно в процессе монтажа кто-то выкрутил насыщенность на максимум. Мои одногруппники скакали по коридорам, как пинбольные шарики, пестрые, шумные, счастливые от долгожданного воссоединения. Создавалось ощущение, что все праздники они провели вместе, потому что границы прежних компаний размылись – остались только они и я. Я смотрел, как Анна К., Джеймс и Бен полуголые болтаются у входа в раздевалку, как Пацаны сдергивают с ребят боксеры и щелкают девчонок бретельками лифчиков, будто подростки в летнем лагере. Преисполнившись отвращения, я завертел головой в поисках Нины, рассчитывая на ее поддержку, но тут из раздевалки донесся ее веселый визг, и в коридор под радостный рев окружающих выбежал Патрик, несущий Виктора за пояс балетного бандажа. Я увернулся от них и посмотрел на Нину – та, запрокинув голову, хохотала над этим школьным идиотизмом, который мы раньше презрительно обсуждали в поезде по дороге домой. В попытке оградиться от праздничной атмосферы я направился к своему шкафчику в дальней части вестибюля и только что не забрался внутрь, пока переодевался. Когда я выглянул из-за дверцы, рядом стояла Ванесса.

– Папа про тебя спрашивал, – сообщила она небрежно, словно вовсе не наслаждалась ролью посланницы, несущей благую весть, и поманила меня за собой в сторону балетной студии.

– Я думал, он уже встречался с Патриком, – сказал я, стараясь не отставать.

Отец Ванессы редко брал под крыло недавних выпускников, но чтобы сразу двоих? Такого не случалось никогда. Ванесса открыла дверь второй студии, где наш педагог по балету, Бемпе, занимался пор-де-бра перед зеркалом; часть однокурсников уже разминалась у станка.

– «Гамлет» – единственная пьеса, которую знают в индустрии. Патрик, конечно, душка, но при всех многочисленных недостатках моего папаши одного у него не отнять: он всегда выбирает лучшего.

– Какое счастье, что нам с вами даны руки, друзья! – воскликнул Бемпе, поворачиваясь к классу.

Никто не мог привыкнуть, что в его теле, высеченном из мрамора, заключен такой тоненький детский голосок. Во всей Церкви не было человека светлее Бемпе; он боготворил человеческое тело и природные формы и все выходные проводил в Эппингском лесу, танцуя с деревьями.

– Сегодня у нас па-де-де, – объявил Бемпе и заскользил к магнитофону. – Разбейтесь на пары.

Подняв брови, Ванесса протянула мне руку. Я покосился на Нину – та стояла у станка и хихикала о чем-то с Анной Т. Заметив меня с Ванессой, она неуверенно улыбнулась. Я взял Несс за руку. Кажется, мы впервые работали вместе, но когда я вывел свою партнершу в центр зала и ноздри защекотал маслянистый аромат ее дорогих духов, меня охватило чувство тихого превосходства над присутствующими. На Нину я старался не смотреть.

– И что ты ему сказала? – спросил я спустя несколько минут работы над основными элементами, поддерживая Несс, пока она шагала ко мне на пуантах. Она опустилась в па-де-ша.

– Что у тебя есть потенциал. Он хочет с тобой познакомиться.

От перспективы встретиться с Аласдером Никсоном меня бросило в жар. Он представлял кинозвезд, легендарных актеров театра. Среди его клиентов не было посредственностей – только мастера, играющие в пьесах, которые определяют эпоху, и фильмах, которые становятся классикой. Сперва Джонатан, теперь Аласдер – с такой поддержкой у меня будет возможность заниматься той самой работой, ради которой Инграм в свое время основал Консерваторию. Я смогу стать кем-то.

Среди элементов был высокий подъем, переходящий в нырок, который исполнялся под невыносимо медленную музыку. Я поднял Ванессу, тоненькую, как тростинка, так высоко, насколько хватало сил, а затем опустил к самому полу. Мы застыли почти горизонтально, параллельно друг другу, глаза в глаза, и я почувствовал жар, скрытый за ее невозмутимой наружностью. Мои руки дрожали от напряжения, и Несс поднялась чуть раньше положенного, позволив мне сохранить лицо. Мое внимание привлекли Джеймс и Нина – они дурачились, пародируя сцену из «Грязных танцев», пока не рухнули на пол вместе, рыдая от смеха. Несс посмотрела на Нину, вымученно вздохнула. Положила руку мне на плечо, а когда музыка закончилась, пожала его.

Перспектива знакомства с Аласдером манила меня, как морковка ослика, и я с новыми силами окунулся в репетиционный процесс. Первые несколько недель мы подбирали ключи к своим персонажам, подглядывая за ними в минуты, когда те оставались наедине с собой. Патрик до тошноты колотил боксерскую грушу, пробуждая в себе ярость Лаэрта; Джеймс нанес мудреный макияж, исследуя идентичность своего актера-короля; Нина – возможно, подсознательно реагируя на платоническую природу наших отношений – перевязала грудь: в ее интерпретации Гильденстерн подавляла собственную феминность в угоду мужчинам при дворе. Все взялись за дело всерьез, и, похоже, Джонатан был приятно удивлен.

Когда очередь дошла до меня, я торжественно поднялся на сцену. Остальные расселись позади Джонатана полукругом; предвкушение сгущалось под потолком, как клубы дыма. Я уселся на край сцены и какое-то время ничего не делал, позволяя им как следует себя рассмотреть, попасть под мои чары.

Потом я