Желтый уровень опасности - Брит Бильдёэн

– Дa, но мы же еще точно не знаем… – начинает было Ян Инге.

– Посмотри на него, – говорит отец. – Он же мучается. Надо прекратить его мучения, пока ему не стало хуже.

– То есть? – глухо спрашивает Анетте.

– Вы должны умертвить его и покончить с этим ужасом, – говорит отец. – Это обязанность владельцев собаки.

Как в замедленной хореографии, все поворачивают голову в одну и ту же сторону.

Глаза Лабана полуоткрыты, дышит он с трудом. Время от времени у него дергаются лапы. Если бы не тяжелое дыхание и не странный поворот головы, можно было подумать, что он спит и видит сны.

– Боюсь, папа прав, – тихо говорит Карл.

Анетте чувствует, что задыхается. Чтобы дать доступ воздуху, приходится откинуться на спинку стула. Ян Инге тоже остолбенел.

– Папа… – говорит Дорте.

– Здесь есть два опытных охотника, с ружьями. Что еще думать. – Голос у отца твердый и решительный. – Они не могут отказаться застрелить собаку, раз уж это они ее отравили.

Дорте

Дорте разливает по бокалам красное вино, о котором она много чего занятного могла бы рассказать, и помалкивает. Все равно никого не интересует, что они пьют, знай себе накачиваются. Даже мать пьет густое ливанское вино будто сок. За основным блюдом выхлестали две бутылки. И аппетит ни у кого не пропал, просто не верится. Никто ни слова не сказал о шокирующей инициативе отца, если не считать промямленного Яном Инге: “Мы подумаем”. Но нет-нет, кто-нибудь да и подойдет к псу, посмотрит, как он, осторожно погладит по шерстке, скажет что-нибудь ласковое. Иногда собака реагирует: вильнет хвостом, протявкает булькающее: “Уф”, напоминающее слабое мычание.

Уле практически невидим, скользит туда и обратно, как тень. Ловко и бесшумно он сервировал каждому жаркого из оленины с картофельными маффинами и овощами; все съели и по второй порции. Мать посетовала, что жаркое суховато. К счастью, хозяин в этот момент отсутствовал.

Дорте ест машинально. В голове одна мысль: это мне не привиделось. Не привиделось! Всего сутки назад она раздражалась из-за того, что за столом все сели не туда. Какая роскошь беспокоиться из-за такой ерунды! Теперь, когда все самым явным образом летит в тартарары, ей безразлично все, кроме одной-единственной вещи: как ее кинуло в жар, когда Уле – и ей это не показалось! – незаметно приласкал ее, передавая коробок со спичками. Она не могла этого придумать, она все еще ощущает кожей это прикосновение.

Дорте мысленно перебирает ход событий. И никак не может определиться, сделал ли он это целиком и полностью по своему хотенью, или она своим поведением подтолкнула его к этому. Ведь как она брала у него этот коробок, не замешкалась ли чуть-чуть? Не нарочно ли коснулась его ладони своей? Не подала ли ему какой-то знак? Вновь и вновь она перебирает в уме, как он большим пальцем коснулся – нет, нe коснулся, он погладил краешек ее ладони и мизинец.

Невозможно истолковать язык прикосновений неверно, этот самый древний язык.

Нужно прекратить думать об этом сейчас, нужно взять себя в руки. Слушать, что говорится за столом. Вот Анетте встает, вытаскивает что-то из-под тарелки. Неужели правда собирается держать запланированную речь? После всего, что произошло… после того, что сказал отец? И впрямь! Сестра прокашливается, расправляет свои бумажки. Дорте окидывает стол быстрым взглядом, смотрит, у всех ли налито. В бокалах осталось понемножку, но этого должно хватить. А потом уж она попросит Уле принести еще бутылку.

Пока сестра держит речь, Дорте смотрит на мать с отцом. Мать выпрямилась, сложила руки на коленях. Ее поза и взгляд явно показывают, что она ловит каждое слово; все, что говорится, должно отложиться в памяти. Отец сильно клонится на бок, Дорте хочется подойти и выровнять его. Лицо отца остается непроницаемым с того момента, как он своими словами вызвал слезы и хаос. Просто возмутительно. Невозможно понять, сожалеет ли он о сказанном или досадует на мягкотелость остальных.

Дорте только теперь начала в мыслях называть родителей старыми. Они вполне бодры и справляются с бытом, так что Дорте долго не воспринимала всерьез сетования Анетте на то, что они начинают сдавать. Но в последнее время, приезжая их навестить, Дорте и сама стала замечать мелкие изменения. С некоторыми делами они больше не справляются, многое делается на более простой манер. Прошлым летом на виду все время лежали щипцы для орехов, и Дорте не сразу поняла, что у них не хватает силы руками отвернуть крышечку на пакете с молоком. Кофе родители пьют из одних и тех же чашек, пока те не почернеют изнутри; Дорте тайком совала их в посудомойку, когда матери с отцом не было дома. Еще они жаловались на постоянные обновления на компьютере, а они в этом ни в зуб ногой.

Казавшиеся вечными и неколебимыми, они начинают понемножку, почти незаметно рассыпаться. Дорте чувствует, как подступает горе, о котором она наслышана от друзей: горе терять родителей, пока они еще живы. Внезапно осознаешь, что они уйдут. Потому что они уже уходят, потихоньку удаляясь по пути туда, куда их можно проводить только до определенной черты. А ведь так не хочется думать об этом, отгоняешь от себя подобные мысли, пока удается рассыпающихся стариков видеть цельными и сохранными, так похожими на них прежних.

Get home before it gets ugly[6], давно еще посоветовала ей одна подруга. Один из лучших советов, полученных Дорте. Очень помогал на вечеринках – лучше уйти, пока никто не напился или все не пошло вразнос. Помогал в отношениях, которые развивались не так, как хотелось бы, помогал на работе, когда она видела, что, как ни старайся, признания не дождешься. Но в этом случае совет не помогает, потому что ужас настигает как раз дома, в собственном теле, в тебе самой. Старость, болезнь, угасание, смерть. И это твой дом. Дорте в полную силу осознает это сейчас, глядя на отца, все сильнее заваливающегося влево, в сторону от той, с кем он пятьдесят лет прожил в браке. Анетте все распространяется о том, как у них в эти годы складывалась совместная жизнь. Но что у них впереди? Год за годом, когда жизнь становится все тяжелее и сложнее. Многое станет для них недоступно, придется вынести потери и боль. Смогут ли они поддерживать друг друга, будут ли они угасать вместе или кому-то из них придется взять на себя заботу о другом, придется ли кому-то из них влачить ополовиненную жизнь в одиночку?

Дорте косится