Марионетка - Николай Владимирович Андреев

Ткнув что есть силы дулом пистолета Тяжа в бок, Муса приказал всем выходить из кабинета.

Не переставая хихикать, Тяж обнял Оксану за плечо. Крепко прижал к себе и, шепча на ухо скабрезности, повел через зал к выходу. Сзади, на расстоянии двух шагов, с закинутыми за спину руками шел Самсон, а рядом, с пистолетом, спрятанным под курткой, Муса.

Они благополучно вышли из ресторана и сели в «Форд» Мусы.

* * *

Романов очнулся оттого, что один из охранников Самсона – Володя лил ему на голову минеральную воду из пластиковой бутылки.

«Боже мой, – подумал Романов, – сколько же раз меня сегодня били? Три? Четыре? Не помню…»

– Где Самсон? – спросил Володя.

– Не помню…

«Кажется, четыре. Первый раз на дороге… Впрочем, нет. Сперва дома… Кто-то тюкнул меня по темечку и забрал пакеты. Потом… потом меня бил Марат. Это во второй… Хотя нет, до этого еще Тяж один раз приложился, и только после него – Марат с Самсоном… И вот снова Муса…»

– Кто тебя вырубил?

– Снова Муса…

«Так сколько же получается? Три? Четыре? Пять? Не помню…»

Вылив на голову Романова одну бутылку, Володя взялся за вторую.

– Что произошло? – спросил он. – Почему все ушли?

– Не помню…

«Кажется, четыре… Или все-таки пять?»

– Как голова болит, – простонал Романов.

Он открыл глаза и, сильно щурясь, попросил охранника воды.

– Оклемался? – протягивая ему бутылку, поинтересовался тот.

Романов прислушался к своему состоянию и согласно кивнул: оклемался.

Постанывая от боли, встал на ноги. Держась за плечо Володи, осторожно сел за стол, выпил воды из горлышка бутылки и в нескольких словах рассказал охраннику Самсона о событиях, произошедших во время его отсутствия, уделив особое внимание появлению в ресторане Оксаны Марфиной и истории ее превращения в Полину Петренко.

Едва Романов закончил рассказ, как в кабинет вбежал Марат. Крикнул Володе, что машина Мусы стоит неподалеку от ресторана, и тут же выбежал обратно.

Володя вскочил со стула и поспешил вслед за ним.

– Что-нибудь нашли у Мусы? – крикнул Романов.

Не оборачиваясь, Володя сказал, что дома у Мусы нашли всё, что надо, и через мгновенье скрылся за занавеской.

Романов посмотрел на часы. Было около пяти утра.

Он еще раз ощупал затылок и после короткого размышления пришел к выводу, что еще легко отделался.

«Мог бы и пристрелить».

Потом облокотился на стол и, то и дело сбиваясь, принялся снова считать, сколько раз его сегодня били.

Досчитав до пяти, остановился. Подумал: «А я еще ничего, крепкий. Другой бы на моем месте окочурился, а я еще жив и… – Романов облизал губы, – кажется, готов выпить!»

Окинув взглядом стол, он отыскал свой бокал с коньяком и одним глотком опорожнил его.

К тому времени, когда бутылка «Курвуазье» окончательно опустела, Романов пришел к мысли, что, в общем-то, всё не так уж и плохо. Каких-либо претензий у Самсона и Тяжа к нему быть не должно, а Муса после всего, что случилось, вряд ли будет продолжать настаивать на продаже своего автомобиля.

«Теперь ему не до меня», – с удовольствием подумал он о проблемах Мусы.

Отыскав под одной из салфеток паспорт, положил его во внутренний карман пиджака и неторопливо направился к выходу. У порога остановился, вернулся, взял единственную невыпитую бутылку вина и осторожно, горлышком вверх, засунул в карман брюк.

3 мая

Город постепенно просыпался. Едва не окатив Романова водой, по самому краю дороги мимо ресторана «Вечерние огни» проехали две поливальные машины. А через минуту, позванивая на поворотах, появился первый трамвай.

Несмотря на раннее воскресное утро, кое-где в окнах домов уже зажглись огни, и Романов, грустно поглядывая в их сторону, представил себя неприкаянным путником, бредущим в ночи.

«Какой же долгий путь мне пришлось преодолеть, чтобы оказаться на пути к дому!»

Уже потерявший надежду на возвращение к нормальной жизни, он внезапно почувствовал огромное наслаждение от осознания того, что ему, подобно заблудившемуся Одиссею, удалось, несмотря на коварство противников, равнодушие богов и жестокость королей, найти дорогу в родную Итаку.

«Домой, – ускоряя шаг, думал Романов. – Хочу домой».

Несмотря на острое желание как можно скорей оказаться в своей родной квартире, Романов не стал садиться в подошедший трамвай, а, желая продлить наслаждение от предстоящей встречи, отправился пешком.

Свернув с проспекта, он прошелся маленькой улочкой вдоль парка, перешел на другую сторону дороги и через пять минут оказался на центральной площади города, где обнаружил необыкновенно большое для этого времени суток скопление машин и людей, одетых преимущественно в милицейскую форму.

Однако не милиция привлекла его внимание, а стоящий с открытыми дверьми хорошо знакомый фиолетовый «Форд Эксплорер» Мусы.

Романов подошел поближе, заглянул в салон и ахнул.

Внутри салона, на месте водителя, уронив голову на руль, не шевелясь сидел Тяж, а рядом с ним, закинув голову на подголовник, – Самсон.

До тех пор, пока его не отогнал от машины подошедший милиционер, Романов стоял и глядел на то, как непрерывно работающие стеклоочистители, словно метрономы, двигаясь из угла в угол, пытались добраться до бурых пятен крови, обильно разбрызганных изнутри на лобовом стекле.

Грубо подталкиваемый милиционером в спину, он нехотя отошел в сторону. Оглянулся и, пошатываясь, направился дальше. Дойдя до ближайшей остановки, рухнул на скамейку и вытянул ноги.

От былого очарования утра не осталось следа.

Романов достал из кармана бутылку вина и приложился к горлышку. Чем больше он пил и думал о случившемся, а потом думал о случившемся и пил, тем больше, как ему казалось, трезвел. И в тот момент, когда он уже решил идти домой, уснул.

Ему снился сон о юном поэте.

В накуренной комнате с черными окнами, перед слегка выпившими гостями родителей, стоял бледный подросток в белой рубашке и читал тоненьким голосом свои стихи:

Бедные – пойте!

Богатые – плачьте!

Третьего нет.

И нет середины.

Страна

расколота

на две

части.

И мир

расколот

на две

половины…

Он читал, как будто раздавал пощечины, отрывисто и зло. В его голосе звучало торжество революционера, сумевшего не только завоевать страну, расколоть мир и вынудить богатых плакать, но и заставить проигравших признать: они достойны своей участи.

Закончив читать, подросток засмущался. Опустив голову, он в течение долгих минут терпеливо сносил похвалу взрослых, наперебой пророчащих ему славу Маяковского, и вежливо, стараясь случайно не обидеть невниманием, слушал