Жизнь на грани фола - Александр Рыжов

подвывание. Под фонарным столбом сидел нищий в красочном рванье и пытался напевать что-то наподобие блюза. Получалось убого, в картонной коробочке, стоявшей подле него, поблескивали всего три или четыре мелкие монетки.

Анка поморщилась:

— У нас бы его никто и слушать не стал.

— У нас бы его мигом в КПЗ загребли, — заметил Алексей и остановился. — А покажи ему класс!

— Я?

— Ну не я же!

Касаткин подошел к нищему и знаками попросил у него инструмент. Нищий сначала не понял, что-то захрюкал на своем исконном, решил, возможно, что перед ним хулиганы. Но Анка в двух словах объяснила ему, что они из России, имеют отношение к музыке (имела только она, но и Касаткин сошел за компанию) и просят разрешения немного поиграть.

Оборванец, похоже, никогда не видел русских, их появление стало для него сродни прилету марсиан. Он без возражений отдал Анке гитару и, к удивлению Касаткина, вынул из-под своих лохмотьев компактный фотоаппарат. Сверкнул, широко улыбнувшись, безупречно белыми зубами и уступил Анке насиженное место под фонарем.

Она взяла первый аккорд, проверила, хорошо ли звучит незнакомая гитара. Та звучала прекрасно и была не такой уж потертой, лак на ней сверкал — хоть на сцену выходи.

Анка запела — несмело и тихо, потом освоилась, голос окреп. Не смущали ее ни рокот автомобильных моторов, ни чужой говор вокруг, ни слушатели, собиравшиеся под стеной ратуши. Касаткин считал их: три… семь… десять… пятнадцать… на третьем десятке сбился со счета.

Такой многочисленной аудитории у Анки не было никогда. Пела она на русском, а слушали ее, если оценивать по внешнему виду и обрывкам разговоров, типично немецкие бюргеры. Они вряд ли понимали хоть слово из того, что она исполняла, но стояли как завороженные. Этот стиль, этот незнакомый язык, эта непривычная мелодика — все было им в новинку.

Анка пела свои песни. О мостах над Невой, о пауках, которым тесно в банке, о попугае, достающем из шапки счастливые трамвайные билеты, о белых собаках из кошмарных снов… Все это фантасмагорически переплеталось, собиралось в абстрактные нагромождения, как на полотнах Сальвадора Дали, и являло собою новую небывалую реальность. Ее невозможно увидеть, зато легко было почувствовать.

Под занавес Анка для разнообразия дополнила репертуар двумя песнями своего друга Мигеля, большого любителя классических рок-н-роллов, и даже на свой манер переиначила панковскую композицию Хряка. Все это тоже пошло на «ура», причем в буквальном смысле. Когда она закончила, раздались одобрительные выкрики. В картонную коробку посыпался град монет, кто-то бросал и купюры. Анка была ошеломлена, она молча отдала гитару владельцу и собиралась отойти в сторонку, но нищеброд в красочных отрепьях сбивчиво захрюкал, умоляя остаться.

Толпа разошлась, Касаткин поглядывал на коробку с кассовым сбором. Как бы намекнуть оборванцу, что по справедливости он должен поделиться заработанным… Если бы не Анка, сидел бы он со своими жалкими медяками, а тут вон какой улов! На глаз в коробке не меньше сотни марок, они бы согласились взять половину — этого наверняка с лихвой хватит на дорогу до Браунлаге.

Нищий собрал раскатившиеся по асфальту монетки, положил их к остальным, взял коробку и почтительно протянул ее Анке.

— Это мне? — изумилась она. — Всё?

Она попыталась договориться о разделе доходов в процентном соотношении, но оборванец извлек из-под своей рванины чистенький и аккуратный полиэтиленовый пакетик с символикой Ганновера, пересыпал туда содержимое коробки и вручил Анке со словами: «Браво, фройляйн! Фантастиш!»

Они разговорились. Оборванца звали Густавом, и был он вовсе не нищим. Работал в театре, мечтал о карьере певца, а в лохмотья рядился просто из озорства.

Он зазвал своих новых знакомых в кабачок, где они и просидели до утра за пивом и дружеской болтовней. Спешить было некуда — последний автобус на Браунлаге ушел вечером, а ждать в пивной намного приятнее, чем на вокзале.

Густав говорил безостановочно. Расспрашивал Анку, где она училась музыке, да как в России поживает рок-движение, какими направлениями оно представлено. Анка отдувалась как могла. Ее немецкий, хоть и удостоился когда-то учительской похвалы, не выходил за рамки школьной программы, и целые фразы в речи Густава она угадывала чисто интуитивно, но справлялась. Алексей видел, что общение захватило ее, она вела себя как на каком-нибудь ленинградском сейшене, совершенно забыв, что находится вдали от дома, в стране с другой культурой и социальной системой.

Касаткин в их полемику не встревал. Хрюканье Густава было для него, по большому счету, абракадаброй, а затруднять Анку устным переводом он не хотел. Откинулся на спинку стула, тянул из кружки темный горьковатый портер и зорко смотрел на дверь кабачка, располагавшуюся напротив. Из головы не шло, что в гостинице, может быть, уже начался переполох и консульство объявило облаву на беглецов.

Но никто не нарушал их покоя. В кабачке булькало наливаемое из бутылок пиво, звякало стекло, громко смеялись пьянчужки — и до посетителей, примостившихся за столиком у окна, двое из которых выглядели не по-местному, а третий представлял собой огородное пугало, никому не было дела.

Под утро Густав помог им купить билеты, посадил на самый ранний автобус до Браунлаге и посетовал, что его кабриолет в ремонте, иначе б доехали с ветерком. На прощание он вручил Анке свою визитную карточку и настоятельно просил позвонить, если они еще раз будут в Ганновере. «Смешная просьба», — отметил Касаткин, глядя из автобуса на Густава, махавшего им рукой в драном рукаве. Шанс, что их выпустят из Союза после того, как они совершили столько самоуправных действий, — один к триллиону. Разве что снова кто-нибудь угонит их вместе с самолетом…

Грустно усмехнувшись, Касаткин прикрыл глаза и задремал. После бессонной ночи организм взывал об отдыхе и был, конечно, прав. Слишком многое зависело от сегодняшнего дня, чтобы позволить себе провести его в квелом состоянии.

В Браунлаге, курортный городок, чье население составляло никак не больше пяти тысяч человек, они приехали в десять часов. В карманах звенел Анкин гонорар, поэтому не стали мелочиться и взяли такси. Попросили отвезти туда, где остановилась советская хоккейная команда. Как и предполагал Касаткин, в малюсеньком городишке международный турнир сделался в эти дни событием века, и таксист довез их до отеля в центре, всю дорогу расспрашивая, не знакомы ли они с Викуловым или Петровым и не помогут ли добыть билетик на завтрашний матч.

Им и в этот день повезло. Выйдя из машины, они направились ко входу в отель, а оттуда вышел не кто иной, как Тренер. Да-да, тот великий и ужасный Тренер, о котором в спортивном мире