Жизнь на грани фола - Александр Рыжов

(неизвестно, что произойдет быстрее, но исход и так, и эдак будет плачевный). Ленинград скрепя сердце дал добро на посадку в ФРГ. Сотрудники советского посольства в Бонне были предупреждены, и уже через четверть часа на «Ту» поступило сообщение: вас готов принять аэропорт Ганновера.

Вечерело, солнце скрылось, наступала темнота. Грозы над Ганновером не было, но дул неслабый ветер.

— Мы разобьемся? — спросила Анка, когда лайнер начал снижение. — Обидно! В первый раз лечу… а получится, что и в последний.

Алексей позавидовал ее самообладанию. Сказала без мандража, почти с иронией. И как на это реагировать? Отозваться в том же саркастическом ключе язык не повернется. Если по-честному, жизням их сейчас — цена копеечная. При таких метеоусловиях, в сумерках сесть на незнакомом аэродроме и не съехать с полосы, ни во что не врезаться — необходимо большое мастерство. Обладают ли им пилоты «тушки»? Будем надеяться, что да. И все равно нет повода шутить. Хотя и нагнетать пессимизм тоже не годится.

Ответил нейтрально:

— Увидим, — и поделился с Анкой воспоминаниями о том, как однажды летел с «Авророй» на матч Кубка в Свердловск.

Садились в метель, не видно было ни рожна. Самолет, тоже «сто тридцать четверка», долго кружил над летным полем, экипаж и диспетчеры судили-рядили, не отправиться ли на запасной аэродром. А потом командир сказал, что горючка заканчивается и никуда они уже не долетят. Так и сели — в беспросветной замяти, в вихрях белой пыли. Шмякнулись в сугробы, которые образовывались на ВПП моментально, очистительная техника не справлялась. Повезло: не убились, не покалечились. Всей командой потом скинулись летчикам на коньяк. А сами, за исключением непробиваемого тренера Николая Петровича, опрокинули в гостинице по паре стаканов «Стрелецкой» за чудесное спасение. Матч на следующий день к чертям проиграли, но это мало кого расстроило.

Пока расписывал давнее приключение в красках и с подробностями, внизу замелькали огни. По салону объявили: пристегнуться и готовиться к посадке, возможно жесткой, поэтому лучше сгруппироваться, нагнуться вперед и закрыть голову руками. Касаткин не стал пренебрегать рекомендуемыми мерами, сложился, как было велено, и почему-то ощутил себя черепахой, спрятавшейся в панцире. Не самое плохое сравнение, с учетом обстоятельств.

В «тушке» почти нечем было дышать, половина пассажиров лежали в обмороке. «Есть же такая штука, как кислородная маска, — подумалось Алексею, когда он, точно рыба на берегу, хватал ртом разреженный воздух. — Укомплектовать ими самолеты — это же несложно. Когда-нибудь додумаются, но пока надо потерпеть. По счастью, высота уже невелика, это ощущалось и по температурному режиму».

Порывы ветра качали самолет, и в непосредственной близости от полосы показалось, что он сейчас завалится набок. Вроде бы даже послышалось чирканье крыла о бетонку, лайнер слегка развернуло, но он тут же выправился, и шасси коснулись долгожданной тверди.

Заскрипели тормоза, «тушку» затрясло, но она замедлила бег, и Касаткин понял, что все обошлось. Он распрямился и первым делом глянул, как там Анка.

Ожидал увидеть ее бледной и съежившейся, что было бы простительно и вполне объяснимо. Но она сидела и смотрела в иллюминатор на видневшееся вдали ярко освещенное здание аэропорта.

— Все в порядке?

— Да, — отозвалась она, не отрывая взгляда от неясных картинок, проплывавших за стеклом. — Это и есть заграница? Никогда здесь не бывала…

Почти сразу после приземления салон самолета наполнился людьми в бежево-зеленых куртках и белых фуражках. Откуда взялось столько полицейских? Труп посреди салона привел их в состояние сильной ажитации, они требовали, чтобы все оставались на своих местах. Но пассажиры после пережитого волнения взбунтовались — грозили смести стражей порядка, если те немедленно не выпустят их наружу.

В конце концов разобрались. Экипаж в полном составе увезли на допрос. Касаткин опасался, что и его как участника убийства запрут в камеру до выяснения обстоятельств. Однако в образовавшейся суматохе о нем забыли и вместе с остальными пассажирами отправили в город, где поселили в старом отеле со стрельчатыми окнами, похожими на бойницы древнего рыцарского замка.

Так как все происходило стихийно и сумбурно, он упросил, чтобы их с Анкой поместили в одном номере. Никто не возражал, портье коротко кивнул: «Тут». Видно, свободные западногерманские порядки позволяли постояльцам подобные вольности.

Было около десяти часов вечера. Всем эвакуированным выдали что-то вроде талончиков на бесплатный ужин. Касаткин с Анкой спустились на первый этаж в ресторанчик, где без аппетита сжевали по мясной котлете и порции салата, в котором овощи причудливым образом перемешивались с неведомыми фруктами. Есть не хотелось совсем, стресс все еще не отпускал.

Половину ночи они пролежали без сна, изредка обмениваясь репликами. Обоих волновало, что будет завтра. Отправят ли незамедлительно домой, или еще какое-то время продержат здесь, пока идет следствие? Понятно, что придется подыскивать другой самолет или ждать, покуда отремонтируют тот, на котором они прилетели. Но это, как говорится, дело техники.

Касаткин испытывал состояние абсолютного раздрая. Непредсказуемая фортуна забросила его в чужую страну, без денег, без соответствующих документов, без знания языка. На экзамены в вуз он опоздал при любом раскладе. Главный свидетель, который мог пролить свет на судьбу Анкиного отца, замолчал на веки вечные.

Впервые в жизни у Алексея не было даже приблизительного плана действий. Он лежал, пялился в окно-бойницу, на вывеску кафе, что располагалось напротив отеля, и ничего не мог придумать. В третьем часу ночи, не выдержав, он перебрался на кровать к Анке, пребывавшей в не менее разобранном состоянии, и только так, в обнимку, они смогли уснуть.

Утром после завтрака, состоявшего из булочки с джемом и чашки чая, их в числе прочих пассажиров несчастного ленинградского рейса отвезли в полицию. По одному запускали в кабинет, где следователь — худощавый немец-альбинос с красными, как у кролика, глазами — проводил опрос по стандартным пунктам: какое место занимали в салоне, как оцениваете поведение угонщика и экипажа, насколько хорошо видели момент убийства и так далее. Изъяснялся он на своем родном, но в кабинете присутствовал переводчик.

Касаткин отвечал с крайней осторожностью, взвешивая каждое слово. Сказал, что являлся заложником по собственной воле, а когда террорист открыл огонь из пистолета, толкнул его в проход. Ничего более. Здесь сложно было лукавить, ибо все происходило на глазах многих свидетелей. О своем знакомстве с Панкером он умолчал, заверив, что никогда раньше с ним не встречался. Его показания подтвердила Анка, они еще в отеле обсудили, кто и что будет говорить.

Следователь слушал, не перебивая, его холеная рука с авторучкой скользила по протоколу, выводя бисерные строчки. Поверил или нет в изложенную Касаткиным полуправду, так и осталось неясным.